Суворов при этом как будто оживился.
— Поклон… мой… в ноги… царю… сделай, Пётр!.. ух… больно! — С усилием проговорил он, и застонал, и впал в бред.
Багратион донёс государю обо всём и пробыл при его величестве за полночь. Меж тем каждый час доносили императору о ходе болезни Суворова.
— Жаль его! — с глубокой грустью сказал государь между многими о нём речами. — Жаль! Россия и я со смертию его теряем многое… Да, мы потеряем много, а Европа — всё!
Наутро явился к генералиссимусу горячий поклонник его, вице-канцлер граф Ф. В. Ростопчин, и привёз собственноручное письмо Людовика XVIII, при котором князю Италийскому препровождались ордена св. Лазаря и св. Богородицы Кармельской. Суворов просил прочитать письмо и, взяв ордена, спросил:
— Откуда присланы?
— Из Митавы, — отвечал Ростопчин.
Горькая улыбка мелькнула на устах страдальца:
— Как из Митавы? — проговорил он. — Король Французский должен быть в Париже!
И как бы сомневаясь, так ли ему прочитали, просил ещё раз прочесть письмо, и когда услышал слова «Примите, герой великий, знаки почестей от несчастного монарха, который не был бы несчастным, если бы следовал за вашими знамёнами», — крупные слёзы блеснули на глазах его. Старик перекрестился, поцеловал кресты орденов и безмолвно опустил их на колени.