Государь отвечал, что прямо из Москвы намерен сам поехать по России, чтобы собственными глазами видеть обыкновенный, повседневный быт своего народа, его нужды и потребности, и для того воспретил начальникам какие бы то ни было особые приготовления к его встрече.
Эта весть ещё более усилила восторг простого народа.
Вечером был большой бал в залах Кремлёвского дворца. Дамы съезжались в чёрных бархатных робах русского фасона, которые при блеске брильянтовых колье и брошей на белых куафюрах были необычайно эффектны. Мужчины — и военные, и статские — все были в самых простых форменных мундирах нового образца, в чёрных чулках и башмаках, в пудрёной причёске с тупеем[54], с треугольниками под мышкой и при шпагах.
Между всем этим отборным обществом делал сильную «сенсацию» слух, передаваемый шёпотом, что трём дамам из высшего московского света было отказано в приезде ко двору, несмотря на то, что по положению мужей своих они имели к тому полное право.
— Как? что?! почему? — шёпотом перелетали вопросы, обращённые друг к другу хорошими знакомыми из москвичей.
— А это надо понимать так, что сей акцией он торжественно обнаружил нетерпимость свою к вольной жизни.
— Которая весьма уже, и до самого высокого градуса у нас усилилась, — подхватывали при этом в пояснение те, которые имели причины быть особенно довольными этим распоряжением.
— Положим, и так; но… кому какое дело, что кума с кумом сидела! — возражали им защитники «фривольных» нравов.
— Ну нет; монарх должен держать камертон всем нравам и порядкам своего государства, — оспаривали защитники нового павловского «режима».
— Положим, и так, — продолжали оппоненты, — но это можно было бы выразить инаким способом, не столь компрометантным для особ знатных фамилий.