Про царей попы твердили миру…"
Но в эту самую минуту из кабинета показался майор в своем халатике.
— Ну, нет, батюшка, у меня в доме таких песен не пойте! — остановил он Ардальона прямо и решительно. — И как это вам не стыдно: взяли хорошую солдатскую песню да на-ко тебе, какую мерзость на нее сочинили! Перестаньте, пожалуйста!
— Ха-ха-ха! — расхохотался Полояров. — Что это вы, батенька, никак Пшецыньского испужались?
— Что-с? Пшецыньского? — слегка прищурился на него старик; — я, сударь мой, турка не пугался, черкеса не пугался, да англичанина с французом не испугался, так уж вашего-то Пшецыньского мне и Бог да и совесть бояться не велели! А песню-то вы все-таки не пойте!
— Стало быть прынцыпы, убеждения не позволяют? Ась? — аляповато подтрунил Полояров.
— Да уж там какие ни есть убеждения, а свои, не купленые! — отрезал ему Петр Петрович. — Я, сударь мой, старый солдат!.. Я, сударь мой, на своем веку одиннадцать ран за эти свои убеждения принял, так уж на старости-то лет не стать мне меняться.
— Ну, папахен! Что это такое! — с неудовольствием фыркнула Лубянская.
— Что, моя милушка? Что, голубчик?
— Уж и песню наконец нельзя петь!.. Это чистые глупости! Это деспотизм!