Приезжий, убежденный такими неотразимыми аргументами, конечно, спешил вполне согласиться с корнетом Буяновым.
Или, бывало, скажут при Буянове, что у таких-то гусар страшнейший картёж идет.
— Гм!.. У гусаров картёж? — опять начинает Буянов покручивать свой ус. — Может быть, и так, но позвольте вам сообщить, что, например, в N-ском уланском полку, мундир которого я имею честь носить, игра бывает такая… такая, что…
— Помилуйте, да там у гусар шулера! — перебивает вдруг кто-нибудь корнета Буянова.
— А-а!.. Гм!.. Шулера?.. Гм!.. Да!.. Ну, у нас шулеров нет! — говорит озадаченный внезапно Буянов. — Чего нет, того нет, — тем и хвалиться не стану.
А если, бывало, на смотру начальство отдаст преимущество драгунам или гусарам, корнет Буянов иначе и не принимает эту похвалу, как явное пристрастие и несправедливость.
Похулить N-ский уланский полк, а тем паче отнестись к нему с умышленной небрежностью или с насмешкой — это значило ни более ни менее как нанести личное и притом тяжкое оскорбление корнету Буянову в самое чувствительное место его самолюбия.
А наносить ему оскорбления было не совсем-таки удобно, потому что могло пахнуть порохом. Впрочем, он далеко не был бретером и даже в принципе не одобрял бретерства; он никогда не наиски-вался на случай к вывозу, справедливо находя это неприличным фанфаронством, но… судьбе угодно было трижды ставить корнета Буянова в такие положения, где он чувствовал неизбежную необходимость вытягивать противника к барьеру. И все три дуэли Буянова происходили у него только по поводу щекотливости к чести полка. А впрочем, надо и то сказать, что честь полка Буянов понимал в смысле широком до фантастичности.
Буянов был не совсем счастлив по службе. Лестница повышений, чинов и отличий была создана не для него. Начал он службу свою в N-ском же уланском полку с юнкерского звания, в котором протянул лямку года четыре, если не более.
— Чего вы все в юнкерах-то сидите? — спрашивают Буянова.