И снова пошло у него то же педантическое отправление своих обязанностей: чистка и уборка коня и сбруи, спанье на конюшне, вставание раньше петухов, дежурство по целым суткам на линейке, несмотря ни на жестокую стужу, ни на осеннюю слякоть и сырость, ни на июльский удушающий зной. Целые три года Буянов примерно нес солдатскую службу с одною мыслью, что, как только произведут его в прапорщики, так тотчас он подаст перевод в N-ский уланский полк. «Я не от мира сего, драгунского, — писал он к старым товарищам, — я здесь только временный гость. В драгунах остается одно мое бренное тело, но дух мой с вами».
Наконец-то, на четвертом году службы, его опять произвели в офицеры — и опять подал он перевод в N-ский уланский полк.
Тут бы, казалось, теперь-то и служить Буянову, наученному двукратным опытом, во что обходится щекотливость к чести полка, но к числу наиболее выдающихся буяновских качеств относится полная неисправимость как в недостатках, так и в достоинствах. Буянов, например, был великодушен — и потому его надувал всякий, кто только хотел. Он не умел отказывать просящему.
— Буянов, у тебя есть деньги? — бывало, спросит его кто-нибудь из товарищей.
— Есть. А что?
— Да так… Сколько у тебя денег?
— Да не особенно тово… десятка два рублишек найдется.
— И тебе они нужны?
— Немножко нужны.
— Да зачем тебе деньги? Это вовсе нейдет к тебе! Ей-богу! Деньги тебе не к лицу.