Помещик недоуменно выпучил глаза.
— До чести полка… Как это — до чести полка? — пробормотал он, глядя на Буянова.
— А так-с! — выразительно, но тихо пояснил тот. — Вы позволили себе издеваться передо мною над моим однополчанином. И он, и я — мы равно имеем честь носить мундир этого полка-с. Это одно. Второе: вы позволили себе легкомысленно произнести имя порядочной девушки, хотя есть такие деликатные вещи, о которых порядочные люди в кабаках не говорят. Но это зависит от взгляда, и потому это уже — ваше дело. А вот теперь пойдет мое дело. Эта особа — невеста моего однополчанина; не сегодня завтра она будет принадлежать к числу дам нашего полка; она и теперь уже не чужая полку в качестве невесты нашего товарища; а потому в отсутствии ее жениха я, как его товарищ, имею полное право зажать вам рот, милостивый государь. И я попрошу вас отказаться от ваших слов и нигде, никогда не повторять того, что вы позволили себе сказать мне. Понимаете-с?
— Вы слишком строги и слишком требовательны, — возразил помещик, пренебрежительно и полунасмешливо выдвигая нижнюю губу и явно показывая тем задетую «амбицию», — и притом… притом же я нахожу, что с вашей стороны все это не более как семейное донкихотство.
Но едва сказал он это, как сковородка с селянкой полетела его физиономию. Раздался крик испуга и боли.
Мирные обитатели, заседавшие в этой комнате, повскакивали с мест и засуетились. Уланы, с киями в руках, повысыпали в дверь из смежной комнаты — узнать и взглянуть, что тут случилось. И предстало им зрелище фатоватого помещика, в конец растерянного и обильно облитого соком московской селянки, с кусками капусты и мяса на платье, на лице и в прическе.
Буянов, как ни в чем не бывало, спокойно сидел на своем месте, подперев подбородок руками, и только к половому обратился:
— Подайте мне новую порцию селянки!
Последствием такого неожиданного казуса была новая дуэль — и адъютант отвел корнета Буянова на полковую гауптвахту. Предупредить пистолетную расправу не было никакой возможности: все происшествие случилось слишком явно и получило большую огласку.
Через три месяца Буянов снова надел солдатскую сермягу. Его упрятали в один из драгунских полков.