— Н-ну, як не я сам, то можна сдобить. У мине есть одногхо щаловек, мой гхаросший зжнакомый, и он дает на гхаросший пурцент… Алеж ви понимаете, на гхаросший пурцент, под вэксюл, то можна з ним поговорить.
— О, благодетель рода человеческого! Прииди в объятия мои! — вскричал, простирая руки, обрадованный Болиголова.
— Алеж на гхаросший пурцент! — знаменательно поднял Ицка указательный палец.
— Сшлихал, сшлихал, сшлихал! — благодушно передразнил поручик, у которого в голове сейчас же замелькали свои соображения: «Четыреста рублей остального долга дослать капитану, тридцать рублей в бакалейную лавку, двенадцать сапожнику — итого четыреста сорок два рубля… Стало быть, пятьсот рублей». — Мне нужно пятьсот рублей, Ицка.
— Пьятсо-от?! Пфс…
— Никак не менее.
— Алеж замного пурценты выйдет, — с участием предостерег Ицка, как бы самым родственным образом входя в денежные интересы и расчеты поручика: — Уй, как замного!.. Бо тот одного щаловек, мой зжнакомый, он берот ни меньш як десёнт пурценты на мисёнц.
— Десять в месяц! — в ужасе всплеснул руками поручик. — Десять в месяц!.. Пощади, Бога ради!
— Н-ну, каб то бил я, то как я вас люблю, то яб из вас аж ни одного пурцент; а ни вэксюл, а ни расписке, а так, на одного честю. Алеж то не я — то мой зжнакомий.
— Да ведь это ж безбожно!