— Эй, Ицка! Заплати там по счету! — кивнул ему поручик, окончив ужин, — и «гасшпидии» Штралецкий, несказанно обрадованный тем, что все его страхи и опасения ограничились только двумя бутылками, предупредительно спешит исполнить волю своего «багажа».
— Зжвините! Сшлюхайтю! — поспешая за ним после первого звонка, убедительно шепчет он на ухо с умоляющим видом. — Не кушийте вже болыш шимпаньскаго, бо оно для голова сшамаво паскудства! И мине не так дожалю, как ви будете незждаровий… Кушийте лепш водка, чи то киньяк с цукеркем, — сшами блягхородни напитке!
И всю дорогу, на каждой станции, где только есть буфет, Ицка непременно выскакивает из своего вагона и начинает расхаживать по платформе мимо купе, занятого его живым «багажом». Иногда «багаж» выходил, и тогда Ицка уже знал свою роль и вытаскивал бумажник; иногда же не выходил — и «гасшпидин» Штралецкий с облегчением и временно успокоенным сердцем возвращался в свой вагон в ожидании дальнейшего томления перед следующим буфетом.
И таким-то образом приехали они наконец в Петербург. Предупредительный и расторопный Ицка тотчас же сам и карету нанял, сам и багаж получил, и от всех мелочных хлопот избавил своего клиента, и только когда все уже было у него готово и все исправлено, спросил его, приподнимая шапку:
— А до каково гасштиницу прикажетю?
— В Бель-вю пошел, на Невский.
— В Бель-вю, сшлюхай! — не без гордого сознания собственного достоинства повелительно крикнул он извозчику, взгромоздясь с чемоданами к нему на козла, йцка был теперь горд и весел сознанием, что и он «тоже уф сшталицу», и притом «ехаит уф каретах» и, стало быть, может впоследствии у себя дома рассказывать «увсшяким сшволочам», как это он «бил на сшталицу» и как в каретах ехал.
* * *
Был у Болиголовы в Петербурге довольно близкий родственник и в то же время добрый друг, который занимался изданием одного весьма скромного распространенного журнала. На этом-то родственнике главнейшим образом и зиждились все надежды, планы и расчеты поручика; к нему-то он и поехал тотчас же, едва успел переодеться с дороги. После первых родственных приветствий и объятий причины приезда в Петербург были объяснены немедленно, тем более что родственник-редактор был уже заранее ознакомлен с этими причинами из писем поручика.
— Мм… Вот видишь ли, — заговорил он, несколько морщась и дружась, — в данную минуту дела мои несколько плоховаты: журнал идет мм… тово… то есть так себе, ни шатко ни валко, а коли говорить откровенно, то более, пожалуй, что и валко… Подписка слаба, сотрудники, бумага, типография, то да се … Одним словом, не в авантаже обретаемся.