— Полно, ребята, вам горланить! — крикнул я им. — Глотки простудите!
— Никак нет-с, ваше благородие! — откликнулись мне из хора. — Нам но экому времени ежели петь, так не в пример лучше!
— Да чем же лучше-то?
— А как же-с!.. Вот как попоешь да трубочку еще горяченькую потянешь, так оно словно бы и теплее!.. Ведь песня греет!
Вдруг недалеко позади меня крякнул лед под конскими копытами, и затем что-то глухо рухнуло всей массой на землю и сухо, коротко хрустнуло. Раздался тяжелый, глухой, болезненный стон.
— Ваше благородие… ваше благородие! Остановите эскадрон! — раздался за мной тревожный голос вахмистра.
С командой «Стой» я повернул назад своего коня. Шагах в десяти от меня в придорожной канавке лежал на боку и барахтался конь, силясь подняться на ноги и сильно придавив своей массой солдата. Ужас невыносимой боли и страдания исказили черты лица упавшего. После первого стона он лежал теперь безмолвно и бессильно. Несколько соскочивших с седел людей подняли лошадь и высвободили из стремени ногу солдата. Он сгоряча быстро поднялся на ноги, заботливо отряхнул с полы снег, сделал шаг, друтой и вдруг, словно бы оступившись, с новым криком боли, как сноп, упал на землю.
— Что с тобой, Катин?
— Не могу знать, ваше… больно… нога… Ой, нога! — с трудом простонал он, заскрежетав зубами.
Вахмистр с одним из солдатиков бросились к нему, подняли с земли и поставили на ноги.