— Здравствуйте вам! — возглашает это нечто запыхавшимся голосом.
— И вам здравствуйте! — отвечаю я и начинаю приглядываться: передо мной стояла и во весь широкий, крупногубый рот улыбалась, скаля прекрасные белые зубы, некая молодая особа женского пола, толстомясая, толстомордая, с красными щеками, которые так и дрожали при каждом ее шаге, пылая несокрушимым здоровьем, — стоял этот крепыш-карапузик и, улыбаясь, глядел на меня маленькими, бегающими и смеющимися голубыми глазками.
Голова ничем не прикрыта, волосы, как стреха, встрепаны и в пуху, на плечах какая-то легонькая, порыжелая бархатная кофточка, в которой, очевидно, она так и прибежала сюда с улицы.
— Это вы-то и есть мадам Янкелева? — спрашиваю я, решительно не узнав ее в первую минуту.
— Я?.. Нет, извините!.. — громко засмеялась и затараторила она звонким, молодым, еврейско-гортанным голосом. — Нет, я же не мадам Янкелева, я — Лэйка Янкелювна, цурка мадам Янкелевой — мамзель Лэйка Янкелювна… Кохда ж ви не взнали мине? У мне ж еще есть брат Ицек и сестра Рашка, и Рашка вже замуж виходила, и тоже сшвой ляфка держит с халсцинкой и с сшитцом и с увсшеким матэрьюм, и вже сшвой дитю вмеет… И кохда ви будице што пакипать с матэрьюв, то ви в Рашки пакипайтей!.. Сшпизжалуста!
Тараторит — и здоровые щеки ее при этом трясутся, а сама все улыбается да белый и ровный ряд зубов своих скалит. Выражение довольно открытое, и лицо можно бы было назвать даже симпатичным, но — Боже, что за грязь, что за грязь, что за смоклая грязь! и что за запах! — на пять шагов так и разит «щилёдкем» и «щибулькем».
— Очень приятно познакомиться, возобновить то есть старое знакомство!
Мамзель Лэйка, стоявшая как тромбовка или тумба какая, вдруг делает кникс и видимо старается изобразить его не без кокетства.
— И мине так самож… Отчин давольна периятно!
— Ну, вот что, моя милая, мне ужасно есть хочется.