— А может, и не Касьяном, а по-другому как? — играет с улыбкой следователь.
— Может, и не Касьяном, родимый, все может! — охотно соглашается старчик. — Может, и по-другому как, а мы об эфтим безвестны, родненький!..
— На исповеди и у святого причащения бываешь?
— Бываю, батюшко, бываю, четырежды в год бываю… По монастырям, отец мой…
— Сколько лет тебе?
— Не знаю, отец мой, ничего не знаю. И где хрещен, и где рожон — и того не знаю!
А на вид старчику лет около пятидесяти, если не больше.
— Где же ты проживал, чем занимался, этого не упомнишь ли?
— Ничего не помню, родненький, ничевошеньки! А вот с измалетствия, как себя только запомню, так все больше по монастырям да по обителям честным в странном житии подвизался; а что до всего остального — ничего не помню.
— Ну, а как же вы, голубчики, за всенощной, на паперти, у купца Верхобрюхова из кармана бумажник вытащили? Как он у тебя очутился за пазухой, да как его тебе товарищ твой — его-то сиятельство — передал? Это как случилось, расскажи-ка ты мне?