Что ему оставалось делать? Он и зарычал, оскалив зубы.
— А, ты так? — сказал отец. — Марш сюда!
И он больно схватил Волчка за ухо и потащил. Ну, и Волчок тоже не плох: раз на то пошло, он цап его зубами за руку. Шерсть поднялась у него дыбом, и он стал уж не собака, а дикий зверь. Он был один против людей и знал, что не сдастся без боя.
Машутка хотела крикнуть: «Не троньте его, это я опрокинула кисель!», но было уже поздно, потому что вся рука у отца была в крови. Вдруг Марфуша закричала от наружной двери:
— Да он бешеный! Глядите, глядите: у него изо рта идет белая пена.
А это не пена, а кисель. Народ-то ведь глуп: они и побежали — кто на кого. Один поперек упал. Волчок прижал к спине уши да на них. Едва выкатились из кухни, и все двери на кухню, и снаружи, и изнутри заперли.
Остался Волчок победителем на кухне один, все углы обнюхал, понюхал еще раз и кисель да весь его и слопал, а там, небось, фунта три было. Брюхо у него раздулось, и он от скуки зевнул. Стали его кусать мухи, он и начал царапаться в наружную дверь. Слышит: за дверью говорят люди. Среди них он узнал голоса старика Трофимыча и Машуткиного отца. Что они говорили, — он не понял, потому что собаки все равно как и немцы, плохо понимают по-нашему.
А люди говорили вот что.
— Я отворю дверь, — сказал Машуткин отец, — а ты, Трофимыч, сразу накидывай ему на шею петлю и волоки его в сарай. А я схожу за милиционером, — тот его и застрелит из револьвера. А петлю затяни потуже.
— Я-то затяну, — сказал Трофимыч, — затяну хоть самому чорту.