— Замолчишь ты, дрянь?
Но Машутка только того и хотела, чтобы мать дрянью ее обозвала. Видно, во святых ей не по нутру было теперь ходить. Вот она и обрадовалась, что теперь она — дрянь. Мать ее схватила, чтобы в комнаты унести, а она ногами стала болтать:
— Не хочу шоколадки, хочу киселя!
Ну, мать ее посередь пола и бросила, а сама подошла к гостям и все объяснила. Тем что же приходится? В чужом доме: орать-то не на кого. А отец был хороший: он никогда на мамку не орет. Взял только веревку и пошел на кухню:
— Надо, — говорит, — этого пса проучить, хоть я ему и не хозяин.
И гости с ним пошли. Оно, конечно, на такую собаку, которая кисель с ванилью слопала, всякому посмотреть приятно, да и учить ее, видно, будут не плохо.
А Машутка сначала все сидела на полу да повторяла:
— Мам, а мам, дай киселя! Мамка же!..
Потом подкралась к двери кухни и тоже стала смотреть. Сердце у нее стучало громко, — так громко, как стучат ночью часы. Волчок увидел людей и перестал бить хвостом. Он не был глуп и понимал, что его дело плохо, особенно, когда он увидел в руках у Машуткиного отца веревку.
«Не по правде, — думал Волчок, — ведь оно лежало на полу. Люди хотят меня бить не по закону».