То же самое можно сказать и об угольных копях. Всякий знает, хотя бы из романа Золя или из газет, что представляют собою теперь угольные копи. Между тем и будущем, когда копи будут хорошо проветриваться, температура в них будет такая же ровная, как теперь в рабочей комнате; не будет в них лошадей, осужденных всю жизнь прожить и умереть под землей, так как вагонеты с углем будут передвигаться либо по бесконечному стальному канату, приводимому в движение у входа в копь, либо электричеством; везде будут вентиляторы, и взрывы станут невозможными. И это также не мечта; в Англии уже существуют несколько таких копей, и одну из них, где все устроено именно так, мне удалось осмотреть. И здесь так же, как на заводе, хорошее санитарное устройство привело к громадной экономии в расходах. Несмотря на свою большую глубину (210 сажень), эта копь дает тысячу тонн угля в день всего с двумястами рабочих, т. е. пять тонн (300 пудов) в день на каждого рабочего, между тем как во всех двух тысячах копей Англии среднее количество добываемого каждым рабочим угля едва доходит до 300 тонн в год, т. е. всего 60 пудов в день.

Можно было бы привести еще много других примеров в доказательство того, что по крайней мере по отношению к устройству материальной обстановки мысль Фурье о <привлекательном труде> далеко не составляет неосуществимую мечту. Но социалисты так много уже писали об этом, что в настоящее время все признают, что заводы, фабрики или копи возможно сделать такими же чистыми, как лучшие лаборатории современных университетов, и что чем лучше они будут устроены в этом отношении, тем производительнее будет человеческий труд.

Неужели же после этого можно сомневаться в том, что в обществе равных, в обществе, где <рабочие руки> не будут продаваться из–за куска хлеба, — труд станет на самом деле отдыхом и удовольствием? Всякая нездоровая или противная работа исчезнет, потому что при этих новых условиях она несомненно окажется вредной для всего общества в целом. Такой работой могут заниматься рабы; свободный же человек создаст новые условия труда — труда привлекательного и несравненно более производительного.

То же будет и с домашними работами, которые теперь общество взваливает на женщину — этого страдальца за все человечество.

II

Общество, возрожденное революцией, сумеет уничтожить и домашнее рабство — последнюю форму рабства, которая вместе с тем, может быть, и самая упорная, потому что она самая старинная. Но освобожденное общество примется за это иначе, чем это думали государственные коммунисты — обожатели суровой власти с их аракчеевскими <армиями труда>.

Миллионы человеческих существ никогда не согласятся жить в фаланстере. Правда, даже наименее общительный человек испытывает по временам потребность встречаться с другими людьми для общего труда — труда, который становится более привлекательным, если человек чувствует себя при этом частью одного огромного целого. Но часы досуга, посвящаемые отдыху и близким людям, — дело гораздо более личное. А между тем фаланстеры, и даже фамилистеры[40] не считаются с этой потребностью или если и считаются, то пытаются удовлетворить ей искусственным образом.

Фаланстер, который, в сущности, представляет не что иное, как огромную гостиницу, может нравиться некоторым, или даже всем в известные периоды их жизни; но огромное большинство людей все–таки предпочитает жизнь семейную (конечно, семейную жизнь будущего). Люди больше любят отдельные квартиры, а норманская и англосаксонская раса предпочитают даже отдельные домики из четырех, пяти или более комнат, в которых можно жить своей семьей или в тесном кружке друзей.

Фаланстер может быть хорош иногда, но он оказался бы очень плох, если бы стал общим правилом.

Человеческая природа требует, чтобы часы, проводимые в обществе, чередовались с часами одиночества. Одно из самых ужасных мучений в тюрьме состоит именно в невозможности остаться одному, точно так же как одиночное заключение становится, в свою очередь, пыткой, когда оно не чередуется с временами, проводимыми в обществе других.