Вера нашего маленького доктора в бальзамические свойства северного воздуха не мешала ему всячески превозносить крепость здоровья своих канадских французов, которые, как и сама знаменитая мама Дионн, верили, что это добрый господь спасает им жизнь, а вовсе не доктор. За двадцать семь лет жизни в суровой и красивой стране озера Ниписсинг Дэфо принял более тысячи четырехсот новорожденных. И ничтожная цифра смертности среди его матерей заставила бы покраснеть лучших городских специалистов-акушеров.
— Больше половины наших родов обслуживаются соседками-повитухами, и матери также превосходно поправляются, — говорит Дэфо.
Нет, Дэфо тут совершенно ни при чем. Это просто крепкие хозяйки. И воздух здесь тоже хорош; он слишком чист для старого дьявола-стрептококка, первого убийцы в ужасной и скандальной драме родильной горячки. Все это природа. И даже в самый лютый мороз этот воздух — для Дэфо — обладает мистическими свойствами. Известному репортеру Форресту Дэвису Дэфо однажды сказал:
— Вам нужно приехать сюда зимой. Завернемся в шубы. Я возьму вас с собой на вызов, и в санях мы замечательно поспим. Я никогда так славно не сплю, как во время движения по тихой, белой, гладкой равнине, при сорока градусах мороза.
И все же, вникая в вопрос о том, какого типа врачом должен стать этот человек, чтобы вырастить сверхдетей из пяти умирающих, исковерканных комочков мяса, мы не должны обманываться его манерой все приписывать чистому, как шампанское, северному воздуху и свойствам протоплазмы франко-канадских леди, не поддающихся смерти. Он, в точнейшем смысле слова, является тем, чем мы хотели бы видеть большинство наших врачей. Он смеется, рассказывая Вальтеру Винчелю, что за четверть века своей жизни в Калландере он принял у одной бедной женщины семнадцать ребят. И ни разу, ни за одного из них, не получил ни цента. Он не смешивает двух понятий: экономику и свой святой долг принимать новую жизнь и спасать ее. Он был у постели бедствующей женщины так же быстро за семнадцатым ребенком, как и за первым. Когда она родила первого, была еще надежда, что муж встанет на ноги. При рождении семнадцатого нищета этой женщины была уже хронической, безнадежной. Но для Дэфо это не составляло разницы. Это был настоящий врач.
IV
Утро 28 мая 1934 года было сплошным кошмаром для Дэфо. Он всю ночь был на ногах, принимая сложные роды, и не успел вернуться домой — усталый, как собака, — чтобы хоть немного вздремнуть, как влетел, запыхавшись, фермер Овила Дионн — теперь чуть ли не мировая знаменитость! — смертельно напуганный состоянием своей жены. И в пятом часу утра, с красными от бессонницы глазами, Дэфо опять наскоро оделся и, засыпая на ходу, отправился за пять километров к новой роженице. Вот он входит в тесную, грязную, освещенную одной масляной лампочкой, хибарку Дионна. На постели лежит мамаша Дионн. Она почти без пульса. Почти без сознания.
Около нее лежат два крошечных младенца. Таких крошек Дэфо еще ни разу не видел: трудно даже поверить, что они настоящие, — они больше похожи на крыс, чем на человеческих младенцев. Здесь же находятся две соседки-повитухи, Ле-Грос и Ле-Бель, — они взволнованно мечутся и что-то кричат, указывая на третье, еще более крошечное, синенькое существо, показывающееся на свет…
В этом доме не во что было завернуть даже одного ребенка, не то что троих, а все санитарные приспособления и родовспомогательные средства заключались в чайнике, кипевшем на плите. Из отдельных подробностей, случайно остающихся в памяти во время подобных волнующих происшествий, одна из повитух вспоминает, как маленький доктор, наскоро помывшись, бросился к роженице и с криком «Гош!» вынул третьего крошечного ребеночка… Потом он с большой тревогой наклонился над матерью, и это исследование убедило его в том, что еще не конец. Он ясно прощупывал что-то еще в огромном животе мамаши Дионн. Может быть, это кровоизлияние? И опять одна из повитух вспоминает, как доктор выкрикнул «Гош!», а спустя несколько мгновений другое «Гош!» — еще громче…
Эта последняя парочка родилась в «сорочке», и Дэфо вспоминает, как сквозь тонкую пленку, плавая в окружавшей их жидкости, они слабо шевелили микроскопическими ручками и ножками, а он сам при этом был почти убежден, что все это не реально, что он только что заснул и видит дурной сон…