О фермерах, заложивших все на свете, кроме скота; они просят о займе, в котором им отказывают, потому что они еще не совсем погрязли в долгах, еще не совсем банкроты.
— Мы с женой дали себе клятву, — говорил один из них, — никогда не закладывать коров. Если мы потеряем все на свете, то сможем все-таки с детьми пить молоко от собственных коров.
Но у него нет сена, а тонна сена стоит двадцать пять долларов. А долларов у него тоже нет…
— Вы знаете, мистер, от всего, что здесь творится, можно с ума сойти, — сказал старик Шредер.
Говард его успокаивал. Правительство, конечно, позаботится о кормах для скота. «А как с деньгами?» спросил Шредер. — Ну, что же, они получат заем, — ответил Гунтер. «Ах, мистер, и так уж достаточно займов», сказал Шредер. Гунтер пошел на уступки. — Ну, ладно, не волнуйтесь; может быть, мы дадим заем, а потом забудем о нем.
И тут у Шредера вырвалась наружу вся горечь, накопившаяся в нем и в тысячах, сотнях тысяч других американцев, подобных ему, настоящих работников, настоящих производителей, которые наживают не богатства, а одни только долги…
— Недалеко уж то время, когда все долги будут забыты… — сказал старый фермер.
Примите во внимание, что это сказал консервативный человек, опора общества, ответственное лицо, — разве Шредер не член сельского комитета по борьбе с засухой? И это существеннейшее замечание о забвении всех долгов вырвалось у него как бы невзначай.
VI
После всего, что нам пришлось видеть и слышать в этот ужасный день, вполне естественно желание немного рассеяться и отдохнуть. И вот вечером, часам к одиннадцати, мы все, страшно усталые, собрались в маленькой, захудалой гостинице в Гудсоне — немного освежиться. И таково магическое действие алкоголя, что вскоре и пыль, и страдания разоренных борцов с пылью стали забываться.