– Долго, должно быть, я спал: руки и ноги точно онемели! Скажи мне, почему отец твой не пришел сам, как обещал? После того как блестяще сдержал свое обе…
Он смолк, когда увидел мумию. Смертельно побледнев, он наклонился и стал торопливо разбирать надпись.
– Нуита! – вскричал он вдруг, отступая. – Нуита! Она умерла через год после своей свадьбы. О! Зачем же Аменхотеп будил меня?!
Безысходное горе и отчаяние звучали в этом возгласе; опустившись около мумии, он горько зарыдал.
Эта сцена произвела глубокое впечатление на присутствующих. Им странно было видеть, конечно, человека, оплакивающего смерть женщины, умершей семь веков тому назад; но под впечатлением всего пережитого ими за этот день, они забывали, что для воскресшего смерть эта относится ко вчерашнему дню, что в сердце человеческом для любви времени не существует и что божественный огонь этого чувства вечен, как сама вечность!
Наконец, Рамери поднялся и снова бессильно опустился на мраморную скамью, сжав голову руками. Вдруг затуманенный слезами взгляд его снова упал на Эриксо.
– Дочь Аменхотепа! Объясни мне все. Я ничего не понимаю! Я вижу моих сфинксов… Зачем взяли их из пирамиды? Как очутились они вместе с мумией Нуиты в этом незнакомом месте? Почему она не спала, как и я? Сколько времени я спал? И зачем только мой могущественный покровитель разбудил меня, когда моя возлюбленная погибла от какого-то неизвестного, таинственного недуга, как гласит эта надпись!
Эриксо медленно подошла к нему, смертельно бледная, с лихорадочно блестевшими глазами.
– Во втором сфинксе спала я! – упавшим голосом тихо сказала она. – Мы долго спали, так долго, что царство фараонов пало, а Мемфис обратился в развалины. Нас нашли случайно чужеземцы. Они-то и разбудили меня сегодня утром в этом незнакомом городе, которого и не существовало в наше время…
– Да ты с ума сошла или смеешься надо мной? – гневно перебил ее Рамери, вскакивая. – Говори! Признавайся, что ты солгала! Отвечай, почему ты, а не моя возлюбленная Нуита легла в тайник, приготовленный твоим отцом?