Убеждения мужа, его ненависть и глубокое презрение к угнетаемым всегда вызывали в душе Валерии болезненное чувство и внушали ей к христианам жалость и глубокую симпатию. Христианская вера была та самая, которую исповедовала и дорогая мать ее, о которой она сохранила необыкновенно светлое и отчетливое воспоминание, и смерть которой нанесла такой глубокий удар ее детскому сердцу.
То, чему поклонялась ее мать и что создавало этих героев, презиравших смерть и страдания, а на муки смотревших как на блаженство, не могло быть таким недостойным и заслуживать насмешек и презрения.
Валерия горячо желала узнать тайны христианской веры и познакомиться с подробностями их культа; но с подобным вопросом обратиться к мужу она не смела, а все христиане были строго изгнаны из дома легата; рассказы Рамери о том, что он видел и слышал во время христианских процессов, еще более возбуждали ее интерес и любопытство. Да, кроме того, она жадно искала всего, что могло отвлечь ее от мыслей, все чаще и чаще мучивших ее.
Предательски, как вор, прокралась в ее сердце любовь к Рамери. Его красота, талант и, наконец, окружавший его фантастический ореол, все это действовало на воображение Валерии, и ее юное сердце, не удовлетворяемое теплой привязанностью Галла и часто оскорбляемое его неверностями, начинало настойчиво заявлять свои права.
Чувства эти были еще пока смутны и хаотичны, облекались больше в страстное стремление к чему-то неизвестному; не хватало только, чтобы открыть ей глаза и дать понять, что счастье, которого она жаждала, есть любовь.
Патрицианке удалось, наконец, удовлетворить свое любопытство в отношении христиан, и случай этот изменил ее судьбу.
Однажды вечером легат вернулся от проконсула, имел очень озабоченный вид, и сообщил жене, что благодаря просьбе проконсула, очутился в очень неприятном положении: отказывать было неловко, а между тем просьба, сама по себе, в высшей степени не нравится ему.
На расспросы жены Галл рассказал, что принадлежавшие к высшему обществу Александрии Сабина и муж ее Диомед были обвинены и объявлены христианами. Несмотря на интерес к ним проконсула, которому они приходились родственниками по жене, оба преступника осуждены на обезглавливание, так как против их упорства и фанатизма судьи ничего не могли поделать.
У них осталась их единственная дочь Лелия; ребенку едва исполнилось тринадцать лет и проконсул страстно желал спасти ее. Хотя она и признает себя открыто христианкой, ее не взяли в преторий, а в настоящую минуту она содержится под арестом в своем собственном доме, и Эмилиан желает пристроить ее в какую-нибудь римскую семью, которая могла бы повлиять на девочку и образумить ее.
– Все это было бы очень хорошо, если бы только выбор спасительницы Лелии не пал на тебя, – с неудовольствием прибавил Галл.