— Сколько времени он проживет? Вернется ли к нему сознание? Будет ли он в состоянии говорить и отвечать на вопросы чрезвычайного совета? — спросила она изменившимся голосом.
— Он проживет до заката солнца и, я думаю, придет в себя, — ответил египетский врач. — Если ты прикажешь, царица, мы дадим ему средства, которые возбудят его последние жизненные силы, что даст ему возможность говорить.
— Сделайте все, что в вашей власти, чтобы у умирающего хватило сил повторить перед советом свои показания.
Пока оба врача хлопотали вокруг Саргона, Хатасу прошла в соседнюю комнату, где молча собралась целая толпа советников и военачальников. У всех был испуганный и взволнованный вид, так как слух о необыкновенном происшествии в царских комнатах облетел уже весь дворец.
— Амени! — позвала царица.
К ней почтительно подошел молодой придворный, уже украшенный почетным ожерельем.
— Пошли сейчас же гонцов к великим жрецам главных храмов, к Сэмну, к старейшим членам тайного совета и к начальнику писцов с приказанием, чтобы они немедленно собрались сюда. Гонцам же прикажи спешить, — прибавила она, сопровождая свои слова взглядом, в десятки раз усиливающим приказ.
Не бросив даже взгляда на собравшихся придворных, царица вышла из комнаты и вернулась к изголовью раненого, где молча стояла, следя за усилиями врачей. Через полчаса Саргон открыл глаза, и с губ его сорвалось глухое хрипение. Тотчас же Тиглат осторожно приподнял его, а жрец поднес к его губам кубок с приготовленным питьем. Выпив кубок, раненый, по — видимому, окреп, взгляд его прояснился. Тогда Хатасу встала и, приказав врачам удалиться в другой конец комнаты, наклонилась к Саргону.
— Соберись с силами, бедное дитя, чтобы повторить перед чрезвычайным советом то, что ты открыл мне, — прошептала она. — Твои показания будут гибелью для святотатца. Только не говори ничего о том, что Тутмес воспользовался чарами против меня.
Огонь дикого удовлетворения сверкнул в глазах умирающего.