Все еще с кинжалом в руке Хатасу стояла молча и неподвижно, как статуя. Расширенные, темные, пылавшие огнем глаза пронзали Тутмеса. Он трясся, как в лихорадке, и, будто опьянев, тяжело оперся на стол. Мужественная женщина ни на минуту не потеряла присутствия духа. Только тяжело вздымающаяся грудь и дрожащие губы выдавали бурю, бушевавшую в ней.
На несколько минут в комнате воцарилась ужасная тишина. Затем, бросив окровавленное оружие и сделав шаг к Тутмесу, она сказала глухим голосом:
— Ступай вон! И без моего зова не смей показываться мне на глаза. Ты узнаешь мое решение. А до тех пор, Хнумготен, пусть царевич не смеет никуда выходить без моего особого разрешения. Ты головой отвечаешь за него.
Тутмес глухо вскрикнул и бросился к двери. Но, без сомнения, только что перенесенный им приступ гнева и унижение слишком сильно подействовали на его нервную натуру, так как он внезапно зашатался и без чувств рухнул на пол.
Пока его выносили под наблюдением Хнумготена, царица опустилась возле Саргона на колени и приложила ухо к его груди. Вдруг она вздрогнула и поспешно встала.
— Он дышит еще, скорей позвать врачей. А вы — поднимите раненого.
Саргона подняли и осторожно положили на ложе. Царица сама сделала ему предварительную перевязку, взяв для этого шарф у одного из воинов.
Старый хетт Тиглат прибежал первым. В глубоком беспокойстве он наклонился над раненым.
— О, царица, здесь всякая человеческая помощь бесполезна, рана безусловно смертельна! — печально изрек он. Подошедший в это время египетский врач подтвердил мнение Тиглата.
Мрачная, с нахмуренными бровями, Хатасу не покидала изголовья Саргона.