Хатасу вставала очень рано. Поэтому, когда Нейта вошла в царские комнаты, старая Ама указала ей на верхнюю террасу, где царица уже завтракала. К этому завтраку она не допускала многочисленную свиту, окружавшую по этикету царей Египта с самого раннего утра до того времени, как они ложились спать. Но умная и оригинальная женщина, так мужественно несшая тяжесть скипетра и двойной короны, и в вопросах этикета доказала независимость своего ума, свойство всех ее действий. Стряхнув с себя стесняющий церемониал, управлявший каждым жестом фараона, она оставила в своем личном распоряжении утреннее время до первой аудиенции. Только приближенным женщинам позволялось входить к ней в это время.
Когда Нейта вошла на террасу, царица сидела, облокотившись на стол. Перед ней стоял завтрак, но Хатасу, очевидно, и не прикасалась к нему. Маленькие, румяные хлебцы лежали нетронутыми в серебряной корзинке, а любимый ее хеттский кубок был до краев полон молока. Красивое и стройное тело фараона нежно обрисовывал утренний свет, но строгое лицо было хмурым и бледным. Тяжелые думы угнетали царицу. Она даже не заметила, как вошла Нейта. Только когда та опустилась на колени и поцеловала ее платье, она вздрогнула и обернулась.
— Это ты, Нейта! Какой у тебя нездоровый вид, бедное дитя мое! — сказала Хатасу, ласково проводя рукой по опущенной голове молодой женщины. — Полно, не плачь: твое горе терзает мое сердце. Я сочувствую тебе, но ничем не могу помочь. Пойми же, дорогая моя, что я — царица Египта, прирожденная охранительница законов. Этот бешеный безумец, опьяненный убийствами, не оставил мне ни малейшей возможности спасти его. Итак, преклонись перед неизбежным! Время, излечивающее все раны, заставит тебя позабыть этого недостойного человека, и жизнь вступит в свои права. Я знаю это по опыту. Я потеряла больше тебя, так как Наромат был герой, такой же благородный, как и красивый. Это был мужественный воин, павший при защите своей страны. Даже врачи удивлялись его подвигам. Боги иногда бывают жестоки, они никогда не дают смертным полного счастья. Они дали мне могущество, но отказали во всех других радостях. Даже тебя, мое бедное дитя, я не могу открыто признать. Когда же я хотела, по крайней мере, дать тебе счастье, я оказалась бессильной перед судьбой.
— Не считай меня неблагодарной, моя мать и благодетельница, — пробормотала Нейта, прижимая горячие губы к руке царицы. — Я ежеминутно благословляю тебя и ради тебя я хотела бы победить пожирающее меня адское чувство, но я не могу этого сделать. Не осуждай меня за это, так как я боролась и борюсь против силы, давящей на меня. Я не знаю, чары ли это, или любовь? Я не могу передать того, что происходит во мне, но только вдали от Хоремсеба я погибаю, как цветок без воды. Я схожу с ума при мысли, что должна навсегда потерять его.
Вошедшая Ама перебила страстную речь. Она доложила, что великий жрец Аменофис и прорицатель храма Амона, Рансенеб, просят милостивого разрешения предстать перед царицей.
— Хорошо, — сказала Хатасу. — Скажи, чтобы их провели в зал рядом с рабочим кабинетом. Я сию минуту приду туда.
От сообщения о приходе двух жрецов яркая краска залила лицо Нейты. Как только драпировка опустилась за рабыней, она бросилась к царице, поспешно выпившей несколько глотков молока, и, подняв сложенные руки, взмолилась:
— Я знаю, что Хоремсеб болен и заключен в темницу здесь, в Фивах. Не прощения для него прошу, но милости — облегчить его страдания, и позволения попросить жрецов, чтобы они передали ему то, что я пришлю.
Хатасу с удивлением слушала, нахмурив брови. Мрачный огонек сверкнул в ее черных глазах.
— Кто осмелился нарушить мое приказание и сообщить тебе об аресте презренного? — сурово спросила она.