Незаметно сбросив с одного из стульев грязные носки, он придвинул этот стул Ковшову.
— Сидеть мне, батя, некогда, — отстранил тот стул. — Тороплюсь. Даешь монету, да я и пойду.
— Как угодно, — сухо ответил Стрельницкий и открыл вделанный в стену несгораемый шкап. — Здесь двадцать пять тысяч, — протянул он вынутую из шкапа пачку денег. — Остальные двадцать пять получишь послезавтра.
Ковшов сунул деньги в карман и вынул усыпанный монограммами тяжелый портсигар. Раскрыв его, он протянул Стрельницкому:
— Кури!
Капитан взял папиросу.
— Насмешил ты меня на мосту своими разговорами, — начал, закуривая, Ковшов, — прямо как в кино вышло. Дите ты, папаша. Где смываться поскорее надо, а он, разговоры разговаривает... А это что, твоя половина, что ли? — мотнул он головой на несгораемый шкап, где лежала такая же пачка, какую только что получил Ковшов.
На лицо Стрельницкого набежала еле заметная краснота. Он порывисто захлопнул дверцу сейфа.
— Не бойсь, — засмеялся Ковшов, — Ванька Ковш не грабит у своих товарищей.
Краснота на лице Стрельницкого сменилась бледностью. Он пошатнулся.