— Мне нездоровится, — проговорил он, садясь на диван.
— Кому поздоровится после такого дела! Особливо если без привычки, — согласился с ним Ковшов. — Ничего, привыкнешь. У всех спервоначала сердце мрет, а потом свыкались за милую душу.
Стрельницкий молчал. Руки его обвисли. В одной из них дымилась забытая папироса.
III
Ковшов быстро дошагал до Фондовой биржи. Ветра уже не было. По воздуху скользили мелкие снежинки.
Войдя в темный подъезд биржи и миновав длинный коридор и две лестницы, Ковшов очутился в большом, ярко освещенном зале, наполненном табачным дымом, гулом голосов и звуками духового оркестра. По залу, плотно прижавшись друг к другу и поднимая столбы пыли, носились пары. Солдаты в расстегнутых шинелях, матросы в широченных клешах и бушлатах нараспашку вальсировали, шумно разговаривая со своими партнершами, размалеванными девицами. Полы пальто почти всех женщин были отогнуты за спину и застегнуты там, открывая широкие декольтэ и высоко поднятые юбки. На ногах многих из них были надеты валенки.
Ковшов взглядом бывалого человека осмотрел зал и стал протискиваться среди жавшихся друг к другу тел в дальний угол, где сгрудились столики буфета.
За одним из столов сидели два матроса и девица. Они пили дымившуюся мутноватую жидкость и ели лепешки, сделанные из овса и подсолнечных жмыхов. Девица дула на покрасневшие пальцы и растирала их. Изо ртов собеседников при каждом слове вылетали густые клубы пара. Ковшов присел к этому столику.
— Ты что так поздно? — спросил его один из матросов.