— А побратим твой где?
— Э, побратиму моему теперь довольно работы! Хочем задать перцу городовой старшине; так шатается теперь по всем усюдам, как челнок у ткача по основе. Натянули наши братчики вам добрую основу, соткут вам такую сорочку, что ни руками, ни ногами не поворотите.
— Да ну, сказал Петро, когда говорить, то говори ясно, а не загадками.
— Говори ясно! возразил смеясь запорожец. Какой теперь чёрт скажет тебе что-нибудь ясно, когда со всех сторон наступают тучи! Прояснится вам разве тогда, когда ударит гром и засверкает молния! А уже до этого не далеко. Говорил мне побратим, что уже наши братчики над Остром, в Романовского Куте и кош заложили. Сегодня сам Иван Мартынович прибудет с стариками, а к завтрашнему дню едва ли и бояре царские не подоспеют. Черный народ собирается под Нежином, как саранча: говорят, в Нежине великий урожай на кармазины...
У Петра от этих слов пошел холод по телу. Он прежде всего подумал об отце своем и хотел было тотчас известить его обо всем слышанном, но в то же время вспомнил, что отец его уехал в Батурин. Другою мыслью его была забота о Лесе. Он боялся, чтоб в суматохе, какая неминуемо должна здесь наступить, она как-нибудь не пострадала; боялся также, чтоб Кирило Тур не вздумал опять ее похитить. Не зная, что предпринять, он намекнул о ней запорожцу.
Запорожец при имени Леси весело рассмеялся.
— Ге-ге! сказал он. Неужели ты до сих пор не выбросил из головы своей дури? Мне казалось довольно пустить человеку с пол-ведра крови, чтоб образумить: но, видно, нет! видно, вас няньки закармливают такою кашею, что вы до самой старости не перестанете льнуть к бабам!
— А ты, спросил Петро, будто совсем уже забыл ту, за которую дрался как сумасшедший?
— Тьфу! сказал с досадою Запорожец. Стал бы я думать теперь о такой пакости! Один тому час, что человек сдуреет. Теперь давай мне хоть десять таких краль, то, ей Богу, всех отдам за люльку тютюну!
Петро от души радовался такому настроению души опасного волокиты.