— Ну, куда ж ты теперь идешь? спросил он.
— Да вот Божий Человек велел мне гулять в поле утром и вечером, а бабы мои... Это сестра моя, коли хочешь знать, а там в хате есть еще мать... так бабы мои не верят, что я выздоровел. Но я сегодня докажу им, что пора им от меня отвязаться; оседлаю коня да проеду по полю так, «щоб аж ворогам було тяжко, как говорит Черевань. Но пока что, зайдем ко мне в хату, выпьем по чарке.
Петро на это согласился, и запорожец ввел его в хату своей матери.
— Вот, брат, и моя пани-матка! сказал он. Коли хочешь, мамо, знать, что это за казак, то это тот самый, с которым разом мы были нашпигованы кинжалами.
— Я не скажу им, шепнул он гостю, что ты-то и нашпиговал меня, а то они будут глядеть на тебя чёртом. Эти бабы не смыслят, что можно сегодня с человеком рубиться от души, а завтра быть приятелями. Чёрт знает, как глядят на Божий свет!
Старушка очень рада была гостю и тотчас же принялась за угощение. В печи горел огонь. В одну минуту появились горячие блины и наполнили всю хату приятным паром.
— Вот как меня на старость утешил Господь милосердный? говорила мать Кирила Тура, обращаясь к Петру. Не думала я уже видеть своего сына, своего ясного сокола!
Тут она обняла голову запорожца и поцеловала его в чуприну.
— Годи, годи, мамо! говорил запорожец, стараясь от неё освободиться. Ты б, сдается, только и делала, что няньчилась со мною. Я боюсь, чтоб товариство теперь не прогнало меня из Сечи за то, что от меня бабою пахнет!
— А ты всё-таки думаешь про ту проклятую Сечь?