По видимому, правителству Речи-Посполитой не оставалось ничего другого, как уступить силе вещей и по неволе обратиться к старой воинственности, которая, в виде пограничного своевольства, продолжала существовать в русских провинциях. Тогда бы казаки из бунтовщиков превратились в самое дешевое и полезное войско; падение Крымского Юрта сделалось бы неизбежным, и турки целым столетием раньше потеряли бы свое страшное для Европы значение. Но такая политика для сеймовых панов была бы слишком великодушна, а для Сигизмунда III — гениальна. Колонизаторы отрозненной Руси не теряли надежды сделать из неё другую Польшу — не в отношении языка, о котором тогда заботились мало, и не в отношении веры, о которой помышляло одно духовенство, а в отношении господства польского или княжеского права над правом обычным русским, которое, более нежели что либо другое, делало отрозненную Русь непохожею на Польшу. Всмотримся глубже в положение дел на Украине: было ли возможно водворение в ней польского права?
Ни мелкая пограничная шляхта, водившаяся запросто с казаками, ни собственно так-называемые мещане, ни городовые и запорожские казаки не обращали, покамест, внимания на выростающие с каждым годом панские города и села; еще менее понимали значение панской силы для края люди, не принадлежавшие к их корпорации: ратаи, чабаны и тому подобный чернорабочий народ, рассеянный по украинским хуторам и селам. В начале колонизации Украины, которое для одних местностей восходило к половине XVI, а для других — к первой четверти XVII века, по истечении 20-летней и 30-летней воли, или свободы, почти единственною повинностью жителей местечек и сел была вольная служба под начальством старосты или помещика, так как всего важнее для края была защита от татар. Эта служба не была тягостна, потому что составляла естественное условие жизни на пограничье. И без распоряжений со стороны местной власти, каждый поселянин должен был беспрестанно держаться на стороже от орды. Даже на полевые работы не мог он выходить иначе, как громадою и в оружии [51]. Искупая у татар кровью родную землю, воюя против них за каждое пастбище, за каждое селище по многу лет, украинские поселяне дотого привыкли запасаться оружием, что, во время первых войн со шляхтою, из пахарей и ремесленников повсеместно составлялись ополчения в самое короткое время; а когда князь Иеремия Вишневецкий, предвидя народное восстание, приказал обезоружить своих подданных на левой стороне Днепра, в одних его вотчинах отобрано было "несколько десятков тысяч самопалов", не считая спрятанного оружия. Самая необходимость делала здесь каждого воином. В люстрациях старостинских имений начала XVII века редко упоминаются данины, собиравшиеся с мещан; гораздо чаще эти люстрации говорят о мещанских домах, "с которых не взимается никаких податей, а только каждый мещанин обязан нести военную службу конно и оружно, под предводителством старосты или его наместника". Эти-то мещане и назывались "послушными". Рядом с ними в каждом местечке исчисляют люстрации мещан "непослушных", иногда называя их простро казаками. Об этих обыкновенно говорится, что они "никакой повинности, ни послушания не отбывают", а о некоторых местностях добавляется что они, несмотря на то, "извлекают всяческие доходы, как из полей, так и из рек, и захватывают под свои усадьбы почти все грунты". Во многих местах сидели хуторами заслуженные жолнеры панских дружин и выбранецких или иностранных рот, которым давалось неопределенное право пользования бояее или менее значительным куском земли. Эту землю, как говорилось тогда, измеряли они саблею, то есть поддерживали вооруженною силою значение письменного акта, которым знатный пан или коронный гетман жаловал им по-королевски то, о чем нередко сам составитель акта не имел точного понятия [52]. Воспитанники военных станов, пр ивязанные к оседлой жизни семейными интересами, сохраняли свои привычки и под хуторскою крышею [53]. Вместе с "послушными" и "непослушными" пограничниками, они готовы были каждую минуту отражать орду, а при случае стояли за себя и против местной власти. Владельцы обширных имений украинских, выпросив для себя пожизненное или потомственное право на землю, сами оставались в старых своих гнездах, а не то — постоянно находились при дворе; в Украину же посылали своих официалистов, или так-называемых осадчих, которые действовали от их имени и колонизовали страну в их пользу. Пограничный народ, набравшись воинственного духу в постоянной борьбе с татарами, ценил выше всего личные качества каждого, и относился к панским дворянам запросто. Киевский бискуп Верещинский писал, в 1594 году, на сейм, что города и села украинские, "гордясь своевольною свободою своею", не хотели знать ни своих панов, ни их уполномоченных. Вообще шляхта теряла свое привилегированное значение в крае, где личная свобода, богатство, сила и даже громкая слава были доступны, как гербованным, так и негербованным жителям. В начале появления казачества, простолюдины хаживали за добычею под предводительством шляхтичей, а с его развитием, шляхтичи участвовали в по ходах под предводительством способных и опытных простолюдинов. Это обстоятельство, более нежели что-либо, сглаживало сословные отличия пограничников. Вспомним, как приветствовали запорожцы вельможного пана Зборовского: "Это у нас последнее дело; у нас ценятся выше всего дела и мужественный дух". Местная шляхта никак не могла пренебрегать украинским простонародьем; напротив, во многих случаях она заискивала его благосклонности. Защита жилищ и стад, бегство от орды и укрывательство в недоступных для неё местах; наконец, пребывание в татарской неволе, или ясыре, — все это предпринималось или терпелось наравне с людьми негербованными. Откуда бы кто ни пришел в Украину, могущественные условия местного быта подчиняли его волю, понятия и склонности общему течению жизни. Не только выгоды от совместных промыслов и ополчений, но безопасность имущества и жизни зависели здесь от тесного сближения с простонародною массою. Самый язык, заносимый в Украину из глубины польских провинций, где культура стояла сравнительно на высокой степени развития, перерождался здесь в простонародную речь, которая, сохранив следы иноплеменной примеси, не потеряла от того своего русского характера. Кромер, описывая Речь-Посполитую в XVI веке, говорит, чта польский язык на Руси употребительнее местного, потому что туда земледельцы переселяются из Польши ради плодородия земли, а воинственные люди — для отражения татар. Но это справедливо только по отношению к панским домашним кругам. Несмотря на предпочтение, которое отдавалось в известных случаях польщизне, энергия местной народной речи брала свое даже у таких людей, как Николай Потоцкий, который употреблял русский язык для того, чтоб выбранить являвшиеся к нему, во время войны с казаками, шляхетские депутации.
Прилив польщизны в русские области королевства относится к позднейшему времени. В начале колонизации отрозненной Руси, коренные поляки держались еще за Вислою, а опустошенные татарами пространства древней, владимировской Руси занимали все-таки люди русские. Польский язык был им известен, как язык правительства, как язык средних и высших училищ, которых у нас до конца XVI столетия не было, наконец, как язык литературный, только-что возобладавший над бесплодною латынью. Они писали на нем военные реляции и письма, подобно казацким предводителям времен позднейших, но в обыденных сношениях, без сомнения, употребляли речь русскую. Мы видим, например, Претвича, излагающего перед королем по-польски свежую в то время историю колонизации. Вероятно, и Дашкович не иначе говорил на Пётрковском сейме об устройстве за Порогами военного братства; но к королю Сигизмунду I писал он по-русски [54], и на русском же языке получал от него инструкици, напечатанные в "Актах Западной России". Брат Самуила Зборовского, Христофор, зная русский язык, как уроженец Червонной Руси, писал к запорожцам по-польски; но уже конечно ни Дашкович, ни Претвич, ни Самуил Зборовский не обращались на польском языке с речью к русским дружинам, составлявшим тогдашнее казачество. Исторические песни, сложенные этими дружинами, показывают, какой элемент был в них преобладающим. Самые татары, кочевавшие на Подолье и Волыни до изгнания их оттуда Ольгердом и Витовтом, усвоили себе русскую речь, и не забыли ее через сто лет, живя в Добрудже [55]. Вспомним известную речь каштеляна Мелешка, произнесённую по-русски даже в собрании сенаторов, на конвокационном сейме, перед избранием Сигизмунда III. Немудрено представить, что польская молодежь, уже участвовавшая в пограничной службе, объяснялась на русском языке. Что касается до латинского и греческого вероучений, из которых одно распространяло польский, а другое поддерживало русский элемент, то, до конца XVI века, они не встулали еще в ожесточенную борьбу между собою, и оба помышляли только о том, каким бы способом защититься от реформации, которая в то время грозила не одной западной, но и восточной церкви, в пределах Речи-Посполитой. В таких памятниках, как реляция Претвича о казакованье шляхты, и рассказ Папроцкого о пребывании Зборовского за Порогами, нет и намека на различие вер и наречий у двух составных частей казачества. Русское духовенство не принимало никакого участия в его образовании, и во времена первых казацких войн с панами относилось к запорожскому войску как нельзя более равнодушно, чтоб не сказать — враждебно.
С своей стороны, казаки, в своих походах и на запорожских становищах, обходились без священников. [56] В "думе" о буре на Черном море, предводитель военного братства обратился к товарищам бедствия с таким увещанием: "Исповедывайтесь, паны молодцы, милосердому Богу, Черному морю и мне, отаману кошовому". Правда, что, по "Тератургиме" Кальнофойского, несколько казаков, однажды, среди страшной бури на море, дали обет послужить печерским инокам две недели в черной работе, и выполнили свой обет [57]. Но в походах 1637 и 1638 годов казаки больше всего таили свои намерения от местных священников, а один православный монах был даже их соглядатаем и сообщил о них вести польскому войску. Митрополит Петр Могила, без обиняков, называл их «ребеллизантами» печатно. Православный пан Адам Кисиль писал о казаках, что у них не было никакой веры, religionis nullius. Униатский митрополит Рутский повторял то же самое [58]. Все вместе свидетельствует, что колонизация отрозненной Руси совершалась без участия православного духовенства, которого иерархическая деятельность сосредоточивалась тогда не в Киеве, как прежде и после, а в Вильне. С другой стороны, и влияние римско-католической проповеди не распространялось еще на пограничное рыцарство и на первоначальных украинских колонизаторов польского происхождения: ибо первый латинский бискуп, временно проживавший в Киеве, приехавши сюда в 1589 году, не застал ни одного каплана, ни одного костёла и алтаря, кроме замковой каплички, в которую, по его словам, замковые урядники запирали своих лошадей, да еще маленького доминиканского костела, на Подоле, с одним только монахом при нем. Этот бискуп, происходивший из православной фамилии, как прозелит, приписал запустение замковой каплицы "пренебрежению" к латинской вере; но его же рассказ о том, что и в Софийской церкви, затекавшей дождями, кияне запирали скот, убеждает нас, что в малолюдном, убогом тогда Киеве относились небрежно к церквам обоих вероисповеданий. В те времена православные священники и латинские ксензы безразлично совершали духовные требы для людей православных и для римских католиков. Латинских ксензов было тогда так мало, не только в Киевской земле, но и на Волыни, что русские попы крестили детей, давали святое причастие и погребали мертвых у поляков; а местные поляки до такой степени не делали различия между латинскими и русскими священниками, что латинская иерархия нашла необходимым — выпросить, у Стефана Батория универсал к православным епископам, которым, под штрафом в 10 тысяч коп грошей литовских, повелевалось воспретить подвластному им духовенству всякое вмешательство в церковные дела римских католиков. Таким образом, латинство не препятствовало польским выходцам объединяться в Украине с туземцами, подчиняясь местному элементу. Если в глубине Волыни католики крестили детей по-православному, то тем естественнее это делалось там, где до времен Сигнзмунда III не было со стороны латинской церкви никаких усилий к распространению своего исповедания. Польский элемент сливался с русским единственно под влиянием условий местности. Казаки и их семейства веровали в Бога без посредства катехизического учения, а многие из пограничных жителей вырастали и старились, не видав церкви. То, что говорит сатирическая народная песня о позднейших запорожцах, которые будто бы принимали скирду сена за церковь, могло относиться к хуторянам и слобожанам не одной местности времен Стефана Батория; а такие анекдоты, какие рассказываются в наше время о чабанах екатеринославских степей, являющихся к принятию святых тайн в сопровождении своих овчарок, без сомнения, можно было слышать во времена оны в Киеве о низовых чабанах, называвшихся по-татарски одаманами.
Как бы то ни было, только пограничная шляхта обеих народностей претворялась в простонародную казацкую русь, не стесняясь ни верою, ни языком, ни бесполезными в русских пустынях гербами. Оборона границ, соединенная с целостью семейств и имуществ, была здесь всепоглощающею задачею жизни. Все служило этой задаче на Украине. Самая местность украинская приняла отпечаток долгой борьбы оседлого населения края с кочевниками. Открытая со всех сторон равнина усеялась насыпями, с которых жители вглядывались в далекую степную перспективу, не подымется ли где-нибудь пыль от наступающей на них орды. На Руси московской, защищенной лесными засеками, реками и болотами, слово могила означало вырытую в земле яму; на Руси польской, это слово по лучило значение насыпного холма или редута, как-бы соединяя с мыслью о смерти мысль о славе боевых подвигов, которые , здесь чаще всего приносили смерть. Для воинственных украинцев старого времени так было обычно падших в бою хоронить среди степи, под насыпным холмом, что, когда казаки сделались обитателями уже безопасных городов и сел, и тогда они насыпали в степи курганы в память знатных людей, похороненных при церквах наряду с прочими покойниками [59]. Многие из древних насыпей распаханы уже плугом, другие обращены в селитрянные бурты, а некоторые закрыты селами и хуторами; но до сих пор курганы, круглые редуты с двойными валами, разверстыми в виде полумесяца у входа, четвероугольные шанцы, и так-называемые змиевы валы поражают наблюдателя своею многочисленностью. Больш ая часть этих насыпей относится к периоду пограничной борьбы с татарами; некоторые остались, без сомнения, от времен удельного периода русской истории и еще древнейших, а остальные принадлежать к разряду могил, которые, по словам народной песни, обкипели казацкою кровью, смешанною с польскою [60]. Каждая новая осада во времена оны начинала свое дело с того, что окружала избранную для поселения местность валом; потом она насыпала вдоль степного горизонта сторожевые курганы, для постоянной стоянки на них, так-называемых, чат. Ряд подобных курганов соединял ближайшие осады с дальнейшими. Даже коронное войско, во время "лежанья" на пограничье в спокойное время, было обязано заниматься насыпаньем сторожевых могил; а в Украине образовался особый класс чернорабочих — могильников, упоминаемых в современных письменных памятниках наряду с будниками, которые промышляли устройством в лесах буд для выделки поташа, смолы и дегтя, броварниками, работавшими в пивоваренных заводах, и винниками, служившими по найму в винокурнях. Эти могильники играли важную роль в казацких войнах против панов. Каждое таборище казацкое в самое короткое время бывало защищено рвом и валом. Казаки залегали обыкновенно в ямах и оттуда стреляли по неприятелю, а сами оставались в безопасности от его артиллерии. Перед своими шанцами они рыли небольшие густо расположенные углубления для защиты своих вылазок от панской конницы; подводить мины было также их делом. Поэтому самым удобным временем ддя казацких восстаний считались и лето и осень, когда можно было защищаться от нападений земляными работами. "Зима — жестокий враг казака", говорит Окольский, очевидец панских походов на казаков, "потому что он зимою не может рыться в земле".
Многолетнее употребление столь разнообразных средств обороны наполнило подвигавшееся от запада к юго-востоку пограничье бывшей Речи-Посполитой земляными насыпями, которым до сих пор нет счёта. В разные времена, то одна, то другая часть отрозненной Руси отбывала на этих насыпях сторожу, или боролась посредством них с неприятелем. Мы имеем в этом отношении более или менее точные и подробные сведения лишь о той местности, которая возбуждала в польском правительстве особенный ивтерес, по отношению к утверждению в Украине польского права, посредством правильного устройства королевщин и раздачи пустынь в наследственное владение магнатам. Сеймовые постановления от времени до времени регулировали охранение границ от вторжения орды и не раз освобождали жителей пограничных местечек от процессов, позвов и баниций, в уважение опасностей, которым они подвергались. Первое место, в глазах польского правительства, еще в 1631 году, занимали стражницы в Белой-Церкви, Трилисах и Любомире, "откуда", по словам сеймового постановления, "вся Украина охраняется от татарских набегов". Сарницкий, напечатавший свою книгу в 1587 году, гогорит, что Белая-Церковь была как-бы морским маяком и служила убежищем для всей Руси, которая отсюда прежде всего получала вести о наступлении орды; а в одном старом документе сказано, что белоцерковский замок "задерживает на себе весь татарский импет", — может быть, потому, что невдалеке от него пролегал татарский шлях, где, по словам королевского универсала, татары переходили черезе Рось. Главную сторожу держали белоцерковские мещане у леса, который назывался Богатырив-Риг [61], и это, конечно, было дело не легкое, если, по выражению Сарницкого, татары "заглядывали в Белую-Церковь, как собаки в кухню". Трилисы, прославленные необычайным мужеством своих жителей в 1651 году, пять раз были разоряемы татарами, и пять раз возрождались на своем пепелище. Что касается до Любомира, то, по замечанию одного из местных жителей, нигде так густо не расположены полевые могилы, как вокруг этого местечка. Далее, по направлению к Брацлавщине, содержались полевые сторожи на реках, впадающих в Бог; с левой стороны — на Синице, а с правой — на Саврани, и в других местах. Наконец, по главным татарским шлхам расставлены были чаты, выходившие из соседних поселений. По Чорному шляху шли сторожи от Запорожья мимо Черкас, Канева, Полонного и далее, в глубину Волыни. Точно так же расположены были сторожи над рекою Савранью и у бродов рек Кодыми и Кучменя, вдоль Кучменского шляху, который шел вглубину Подолья. На Росаве и Ушице стояли чаты на татар, вторгавшихся в польские владения по Волошскому или Покутскому шляху. И над всею необозримою сетью этих шляхов, стражниц и могил господствовал, как главный сторожевой пункт, старинный Ров, названный, в честь королевы Боны, Баром. После Каменца Подольского, это была самая сильная украинская крепость, которая "глядела на три татарские шляхи", как писали о ней в донесениях королю. Она постоянно находилась, в качестве староства, во владении коронных гетманов, которые, по своему званию, были верховными охранителями гр аниц Речи-Посполитой; ближайший же надзор за всеми сторож евым и ст оянками и чатовниками в XVI веке имел подначальный коронному гетману "стражник трех щляхов".
Если, как сказано выше, самая местность украинская, в силу долгой борьбы славянского мира с монгольским, приняла отличительный характер, до сих пор не изглаженный временем и новым порядком жизни; то тем более идея защиты пограничья от орды должна была отразиться на общественных отно шениях пограничников. Рядом с потомками знаменитых дворянских родов, приобретали здесь широкую популярность, не только в простонародье, но и в правительственных сферах, личности происхождения темного, не-шляхтичи. Настоятельная нужда в людях, которые бы сторожили за движениями хищных татар и умели их отражать, мало того, что заставляла правительство поощрять казацкие обычаи в пограничном городском населении и относиться с похвалами к счастливым добычникам; она привела его к необходимости прощать самые тяжкие преступления тем, кто прослужит четверть года в пограничной страже на собственном содержании и отличится каким-нибудь отважным делом. Многие баниты являлись в Украину, отличались в гонитвах за татарами, заслуживали потерянную честь и возвращались в прежнюю среду. Но другие оставались навсегда в обществе пограничников и вносили в него, особый элемент буйства, выработанный на шляхетских сеймиках и в так-называемых войсковых zwiazkach (союзах). Благоприятствуемая положением Украины свобода во всех начинаниях, возможность приискать людей, готовых на самые отчаянные предприятия и слабое действие законов, постановляемых для Украины центральною властью, давали здесь каждому смелому характеру развиться во всю ширину. Между тем общее в начале стремление охранителей и колонизаторов Украины видоизменялось под влиянием при дворной политики, которая то призывала казаков под королевские знамена, то принимала против них меры, подавляющие врожденную им воинственность, а иногда делала одно и другое разом. Вследствие этого, в населении Украины образовалось две среды: одна, которой выгоды совпадали с распоряжениями центральной вдасти; другая, которой не возможно было существовать, не противодействуя этим распоряжениям. Та и другая имели своих представителей, своих героев, которых одни превозносили до небес, а другие осыпали проклятиями. На место Дашковича, который, предводительствуя казаками, получал подарки от сеймовых панов и награды от короля; на место Претвича, о котором благодарные паны говорили, что в его время "спала от татар граница", и других казацких предводителей, считавшихся в Кракове "безупречными и знаменитыми Геркулесами", — с одной стороны, среди оседлой шляхты появились на военном поле магнаты, жаждавшие уничтожить казаков до самого их имени, а с другой — из оказаченной массы украинского простонародья выступили на сцену вожди, мечтавшие о разрушении Кракова и истреблении шляхетства [62]. Буйные волею, сильные духом, неутомимые в несении военных тягостей, те и другие, сравнительно с обитателями внутренних провинций, были истинными "львами, жаждавшими одной кровавой беседы". Не зная меры своему произволу, они доводили всякую свою затею до последней крайности и, образуя вокруг себя новые поколения необузданных поборников известных убеждений, готовили для государства грозу, которая потрясла его до основы.
К воспитанию в пограничниках отваги на борьбу за свои убеждения много способствовала беспрестанно представлявшаяся, в виде живых примеров, возможность потерять имущество, семейство, свободу и жизнь. С увеличением населения отрозненной Руси, татарские набеги сделались так часты, что коронный гетман Жолковский насчитывал на своей памяти 30 наездов "великою ордою", не считая меньших. Татары мало занимались ремеслами, торговлею, промыслами, не имели обширных владений для взимания дани, были заключены в пределах скудного пастбищами полуострова, из которого откочовывали к роскошным побережьям Днепра, Бога, Днестра не иначе, как под опасением казацкого наезда. Поэтому польские провинции были для них единственным источником обогащения. Угоняли они скот, уносили всякую без различия движимость, но в особенности дорожили ясыром, который продавали в рабство на все стороны востока. Восточное общество нуждалось в бесчисленном множестве рабов и рабынь разных возрастов, а главными поставщиками этого товара были татары, добывавшие его большею частью в отрозненной Руси. Особенно жадно хватала орда в плен детей. Вместе с другими пленниками, шли они, как ценный товар, в отдаленнейшие страны Азии, а всего более — в Царьград. Двор и империя султанов опирались на личностях, не имеющих в Турции родства и потому привязанных к своим повелителям, как об этом пишет Янчар-Поляк еще перед 1500 годом. Покупных детей воспитывали в султанском серале для службы в янычарах и для занятия придворных должностей, требующих особенного доверия. Таким образом цвет християнской силы был обращаем неверными на подпору магометанства. Мысль эта еще более усиливала впечатление, производимое на пограничных жителей татарскими набегами. Под влиянием ежедневно ожидаемых случайностей, выработались в Украине черты нравов и обычаи, не встречаемые в других областях Польши и московской Руси. Одно время Украинцы поражают наблюдателя глубокою грустью своих песен и меланхолиею сердец, в другое — склонностью к отчаянным предприятиям, или какою-то безумною весёлостью, которая как-бы усиливается заглушить великое, невыразимое горе. Отсюда у них трагическая противоположность между видимою веселостью и иносказательною грустью, например, в свадебных обрядах, или даже в детских уличных играх, сохранивших следы кровавых битв и татарских набегов. До нашего времени уцелел особый отдел народных песен, так называемых невольницких. В них воспевается разлука мужей с женами, сестер с братьями и маленьких детей с отцом и матерью [63]. В них пленная наложница турецкого баши, тоскуя о своей нравственной гибели, выпускает из темницы казаков-невольников, которые тридцать лет не видали божьего света и праведного солнца [64]; а запорожский отаман пятьдесят четыре года остается прикованным к скамье на турецкой галере-каторге, где ренегат-шляхтич пригоняет гребцов к работе окровавленною на их обнаженных спинах лозою [65]. Ужасы отдаления от родной семьи, безотрадного невольничества и беспощадного варварства поработителей воспевались на Украине со времен первой её колонизации и располагали умы народа к трагическому созерцанию жизни. Отчаянная смелость, жажда, хотя минутной радости, хотя той радости, какую дает надежда на успех покушения, полное забвение последствий и равнодушие к смерти — таковы были общие черты характеров, с которьми панам-колонизаторам приходилось иметь дело. Пока поселяне высиживали так-называемую волю, то есть льготные годы, пока на них лежала одна военная повинность, — экономические дела шли спокойным ходом. На казацкий промысел в дикие поля и за Пороги пускался каждый, кому не сиделось в пасеке, у кого не было охоты "спотыкаться по борознам". Отношения между чернорабочим и господствующим классом были мирные, основанные на добровольных сделках и взаимных выгодах. Возвращавшиеся из заполья с добычею казаки и торговые люди с рыбою, солью и чужеземными товарами, весело собирались на ярмарках, где продавались шкуры диких зверей, убитых в низовых входах, или турецкие сафьяны, добытые наездом на подгородные очаковские, белогородские, тягинские поселения, или одежды, снятые на войне с татарских мурз и турецких башей, или, наконец, кони, пойманные после удачной схватки с азиятскими наездниками; и тут же кобзари звонили в металлические струны под речитатив, которым, с геомерическими подробностями, описывали то бегство казаков из неволи, через безводные степи [66], то сожжение турецкого корабля среди моря и дележ добычи. На мрачном фоне, составлявшем перспективу пограничной жизни, в виду висящей над украинским горизонтом тучи татар и турок, весело, шумно и пестро играла никем не стесняемая казацкая, пахарская и мещанская жизнь. Убожество пограничных поселян часто сменялось приливом богатства — от урожая полей, от обилия медового сбора, а что было всего отраднее для украинского сердца — от удачных походов против неверных. Босые поселянки, жены, дочери и возлюбленные смуглолицых, обожженных порохом героев-добычников, появлялись посреди народной толпы в парчевых кунтушах, в кораллах, которым никто не знал верной цены, и в золотых ожерельях, сорванных казацкою рукою с гаремных затворниц. Плач по убитым и уведенным в неволю смешивался, на хмельных пирушках, с кликами радости счастливых добычников и угрозами "окурить мушкетным дымом стены султанской столицы."
И казалось пограничникам, что у них не будет другой тягости, кроме убожества, прогонявшего казаков из дому на опасный промысел, — что у них не будет другой беды, кроме той, которая постоянно грозила им из-за степных могил и сторожевых шанцев. Но паны, охватившие своими имениями весь юго-восток за Киевом, Каневом, Черкасами, Белою-Церковью и далее до пограничного со стороны Молдавии Каменца Подольского, мало-помалу начали делать ощутительным присутствие польского права в Украине. Казаки вначале не обращали внимания на ту власть, которая сеймовым постановлением 1590 года давалась над ними местной шляхте, и не завидовали размножению в Украине панских имений. Местная шляхта тянула тогда в один гуж с казаками, жила с ними за панибрата, хаживала казацким обычаем на военный промысел, а её имения, при обилии незанятых никем земель в Украине, вовсе не стесняли казаков, напротив, еще обеспечивали их семействам безопасность от татарских набегов. Но заселение украинских пустынь шло с быстротою невероятною; панские села и местечки густели с каждым годом; земля чаще и чаще делалась между пограничными жителями предметом кровавых споров; недвижимая собственность дорожала, а вместе с тем изменились и прежние отношения между панами и казаками. Украинские дворяне с каждым годом более и более обособлялись от казаков в своем быту и интересах; сельское хозяйство, на плодоносной почве, вознаграждало их за труды вернее, чем хождение с казаками на военный промысел; с улучшением общественного быта, явилась потребность в более строгой администрации; на поветовых сеймиках изыскивались меры к обузданию всякого своевольства, а всего больше — казацкаго; наконец, явилась настоятельная надоб ность в рабочих руках для множества новых колоний, сгущавшихся на пограничье; от свободных поселян, составлявших казацкие семейства, землевладельцы-паны стали требовать чиншей и панщины, а старинные казацкие займища называли землею панскою. Этого мало: из панской земли, на которой очутился не знавший над собою пана украинец, ему, как подданому панскому, запрещали выходить, когда понадобится, за Пороги и в дикие поля. Вслед за тем паны-землевладельцы начали увеличивать медовые и другие дани, ввели поволовщину от стад и покуховщину от варенья напитков, стали брать плату с жерновов, отдавать в аренду рыболовные места, взимать мыто при вїезде в город и села на ярмарки. Словом — устроили в Украине новую Польшу. Старосты королевских имений были те же помещики и действовали в староствах, как и в своих наследственных селах, а что было всего обиднее для селян — распоряжались не сами лично, а предоставляли свою власть наместникам, мелким державцам и арендаторам, которые, по словам украинской летописи, "их же салом по их шкуре мазали, отнявши у мужика, панам давали." То, от чего отцы и деды украинских поселян уходили из глубины шляхетчины, по их следам пришло в Украину. Из Украины переселенцам некуда было уходить далее, разве в татарскую и турецкую неволю. Оставалось — или подчиниться панским порядкам, то есть польскому, панскому, так-названному княжескому праву, или отстаивать некодифицированную равноправность, во что бы то ни стало. Местные условия и современное положение дел благоприятствовали последнему.