Казацкий самосуд и распространение казацкого присуду на низшие слои общества. — Остатки княжеских дружин в Украине — конные и путные бояре. — Наплыв в Украину польской неоседлой шляхты и её роль. — Представители знатных русских фамилий в составе первобытного казачества. — Переход добровольной ассоциации труда в невольную. — Низовое казачество заслоняет королевские и панские имения от татарских н абегов.
Ссоры между казаками и шляхтою начались, можно сказать, со времен незапамятных. Повод к ним подавал уже один противоположный взгляд той и другой стороны на право владения землею. Не раз казацкая займанщина должна была соприкоснуться с займанщиною панскою, по мере того как гуще и гуще делались панские слободы в Украине. Казаки, не зная по книгам, но сознавая в душе jus primi occupantis, отстаивали свои пастбища и ланы против притязаний шляхты, которая сперва владела ими de jure, а потом захотела владеть и de facto. Шляхта, искони воинственная на пограничье, на спускала казакам и, отличаясь превосходством военных средств, легко брала над ними перевес. За всякою победою над сословием, которому польское право отказывало в землевладении, она делалась полным собственником некоторой части старинных займищ казацких и, следовательно, налагала тягость подданства на их обитателей. Так говорит, по дошедшим до него преданиям, венгерско-польский историк Грондский, но прибавляет, что шляхте нелегко было утвердить это подданство за собою, так как и перед самой Хмельнитчиною всё еще оставалось много пустых, недоступных для шляхты земель, куда покоренные уходили по примеру своих предков и устраивали там новые и вольные "осады".
Польские моралисты нашего времени упрекают казаков старого века в том, что они, будучи издавна народом свободным и, по своему рыцарскому значению относительно борьбы с неверными близко подходившим к характеру шляхты, не вошли с нею в такое единение, как жители литовско-русских "застенков", с которыми польская шляхта еще при Сигизмунде-Августе поделилась гербовыми своими знаками и привилегиями. Это потому, говорят они, что полудикие казаки ни на что не хотели променять своей разбойничьей и хищной жизни. Но едвали не будет справедливее сказать, что идея шляхетства была чужда казакам не по хищническому роду их жизни, а потому, что она противоречила основным понятиям народной массы украинской. Вечевое право удельного периода, по которому квязья были не вотчинниками, не владельцами земли, а только правителями, не государями, а только господами, преобразилось у этой массы в право копное, далеко опередившее, даже по дошедшим до нас памятникам, появление княжеского или польского права в Украине; а копные суды, вызывавшие к ответу самого дидича, то есть землевладельца, наравне с крестьянами, отозвались потом, при посредстве магдебургского права, в образовании судов церковно-братских, по которым власть духовенства контролировалась мирянами, и недостойный своего сана епископ мог быть удален братством от управления епархиею. Все эти черты самосуда и самоуправления приняли самые выразительные формы в устройстве казацкой корпорации, основанной на идее полного равенства перед законом или перед олицетворением завона в предводителях, избранных вольными голосами. "Где два казака, там они третьяго судят"; эта народная аксиома распространялась не на одно военное, так сказать, привилегированное сословие в Украине (казак был только конкретным выражением того, чем каждый мог быть и, в случае надобности, должен был быть). Она, очевидно, старее того казачества, которое известно нам по письменным преданиям [67]. Вкоренившееся веками признание одинаковых человеческих прав за каждым членом их общества делало казаков неспособными даже и к такой нобилитации, какую представляет придуманный панами выбор из них "лучших людей" для вписания в реестр казацкий. Казаки пользовались этим отличием только для получения назначенного им по реестру жалованья; в сущности же число их определялось не войсковым списком, а интересом предстоявшего похода, и сами короли содействовали, под нужду, свободному развитию казачества так называемыми приповедными листами, приглашавшими под казацкие хоругви людей всякого рода и звания. Когда понятие о равенстве притупилось в разбогатевших казацких старшинах, которые поладили с панами и стали смотреть свысока на Запорожье, — казаки начали сперва тайно, а потом явно нобилитоваться, и даже в договор с московским царем включили статью о том шляхетстве, которое пошло в казаки против шляхты польской; но то было уже начало разложения казачества по почину самого их предводителя, пожелавшого быть наследственным князем, под видом равноправного гетмана.
Каковы бы, впрочем, ни были причины их задоров и ссор с панами, но панские порядки в Украине и панские стремления сделать из Украины то, что уже было сделано из других польских провинций, были главными стихиями, из которых казаки с одной стороны, а шляхта с другой — черпали свою взаимную недоверчивость, неприязнь и, наконец, ожесточенную вражду. Защищая панов, как колонизаторов опустошенной татарами страны, польские моралисты воображают защищать в их лице деятелей цивилизации против степных варваров, чуждавшихся её благ. Действительно, цивилизация много потеряла от казацких восстаний. Жаль нам тех многочисленных пасек, тех фруктовых и даже виноградных садов, о которых сохранились предания, того земледелия и скотоводства, которое начало-было принимать в Украине такие громадные размеры, и, наконец, ремесел, которые естественно процветают в богатой местными продуктами стране [68]. Но нас успокаивает мысль, что с польской культурой было неразлучно рабовладение; что от казацких восстаний пострадала не та цивилизация, которая приходит к народу путем экономического и умственного развития массы, а та, которая, развивая удобства жизни, политические идеи и вкус к изящному в одном сословии на счет других, приводит все гражданское общество к деморализации. Знали казаки, или нет, к чему именно пришли бы они, подчинясь польскому праву, нам не известно. Они, по отношению к потомству, которому оставили так мало письмен своих, делали свое дело, можно сказать, молча. Зато не только в своих осадах и куренях управлялись собственными, от самих себя поставленными властями, и не только не признавали над собой никакого другого права [69], но еще вводили свою форму суда и в городах. Они — выражаясь тогдашним термином — не хотели знать "присуду" королевских старост и забирали городских и сельских жителей под собственный казацкий присуд так что, где были казаки, там королевская администрация делалась недействительною [70]. Освобождение городов от казацкой юрисдикции составляло предмет постоянных забот представителей шляхты на сеймах; меры принимались за мерами, одни других безуспешнее, так как исполнительная власть не соответствовала законодательной; наконец, в 1638 году, за десять лет до начала Хмельнитчины, запрещено было мещанам отдавать дочерей своих в замужество за казаков и продавать казакам какую бы то ни было недвижимую собственность. Казаки между тем крепли — и как военная корпорация, и как полумещанское сословие. Утвердясь на Низу, они свою Сечь сделали школою рыцарства для всех недовольных панскими порядками в Украине, для всех завистников панского благоденствия, для всех обиженных панами в качестве претендентов на владение батькивщиною, то есть батьковским займищем.
Мы еще будем иметь случай указать, что казакованье было для них не столько рыцарством, в смысле призвания, не столько идеею социального отпора, а тем менее реакции политической, сколько простым промыслом, буднишним добываньем насущного хлеба, — таким точно, как то, из-за которого черкасские мещане тягались — то с киевскими чернецами, то с королевским старостою Пеньком. Теперь скажем только, что первый период казачества был вовсе не то, что второй, равно как второй не то, что последующие. Предприимчивый дух, почти угаснувший ныне в украинском народе, в XVI и ХVII веке олицетворялся в казаках соответственно потребностям страны. Казаки являлись представителями живой силы, теснимой панскою цензурою, которая стремилась заковать эту силу в неподвижный status quo, и в этом случае правы те историки, которые называют украинских казаков (других мы им охотно уступаем) врагами государственности, разбойниками, ненавистниками гражданского порядка. Все сословия перебывали в казаках единично, все опирались на них корпоративно, все находили в их устройстве под нужду свое искомое; но ни одно сословие не вдохнуло в них своего духа, по той причине, что status quo был общий идеал всех партий, и ни одна не могла проникнуться полною радикальностью, за исключением казачества. Так же точно все соседние державы, и даже отброш енная далеко Швеция, старались воспользоваться казаками, как пользуются огнем для временных надобностей; но ни одна не могла примириться с их идеалом равноправности. Тогдашняя современность недалеко ушла от средних веков. Ни одно гражданское общество не было способно принять в свою среду эту свободную дружину и дать ей свою государственную чеканку. А надо отдать честь польской шляхте, что она соответствовала больше этой задаче, нежели какое-либо из тогдашних государств. Казачество было не что иное, как осуществление народного идеала равноправности в грубой форме, обусловленной его положением. Шляхетство, с другой стороны, было не что иное, как осуществление идеала старопольской сельской гмины [71], под влиянием соседнего феодализма. Если бы не ксензы с их наукою властвовать и порабощаться, такие попытки к ближению, какую представляет Самуил Зборовский, не говоря о многих других, могли бы привести к тому, что Польша стала бы во главе Славянщины, как величайший из новых народов. Но обратимся к убогой умом и благородством действительности.
В первом периоде казаки были не что иное, как казакующая против татар панская пограничная стража, которою предводительствовали те, чья была земля. Земля de jure принадлежала — или королю, или панам. В первом случае, король предоставлял своим старостам, как представителям своей власти, пожизненное владение землею, с правом чинить суд и расправу в пределах староства, так как бы это делал сам, находясь в своей королевщине. Во втором случае, паны землевладельцы являлись еще более точным повторением короля в уменьшенном виде, как государя относительно подданных. Подданные в Украине были двух сортов: королевские и панские. Королевские находились под присудом старост, панские — под присудом дидича, или вотчинника. Те и другие были призываемы в пограничные воеводства для заселения края и извлечения из него доходов в пользу собственников земли — короля и панов. Чтобы они могли успешно исполнять свою функцию, нужна была охрана. Эту охрану устраивали старосты для королевских, а паны — для своих собственных имений. Охрана составлялась из элементов неоднообразных и неравносильных.
В польской Украине, в которую, по смыслу слова, следует включать и Червонную Русь, уцелел от татарского периода остаток княжеских дружинников, известный под именем бояр и вольных слуг. Боярин у варягорусских князей был тот же слуга, но только слуга-большак. Бояре относительно князя были то, что у казаков отаманье — относительно гетмана, кошевого или полковника. С уничтожением государящих князей, южнорусские бояре, вместе с рядовыми слугами, остались без работы, как социальное тело; разбрелись в чужие края, где находили по себе службу, например, к севернорусским удель ным и великим князьям (еще с XIV-го века), а не то — рассеивались по землям новых владельцев или входили в их прибочную оружную компанию. Право отъезда от одного князя к другому сохранили они в своем обычае по преданию. Такой отъезд совершился в больших размерах в Червонной Руси, где позже других украинских местностей уничтожились русские князья, с своим самостоятельным "русским правом". Лишь только введено было там Казимиром III право польское, бояре массами оставляют этот край и эмигрируют — более сильные за Карпаты, а слабейшие на Подолье и в Киевщину. Отсюда пошло письменное предание, что будто бы казачество обязано своим существованием выходцам из Червонной Руси. Червонная Русь дала и постоянно давала контингент казачеству, но оно вызвано было колонизациею окраин Польско-Литовского государства после татарского лихолетья, а не упразднением дружинной службы. В XVI веке, с которого мы начинаем иметь более обстоятельные сведения о казаках, значение боярства, в смысле сословия, ослабело и там, где гетманили не старосты и дидичи, а удельные и великие князья, то есть в Северной Руси; оно впало в неопределенность, потеряло юридическое значение. В Украине боярин иногда значил меньше, чем мещанин, иногда больше; а так как это сословие искони не было землевладельческим, а только служилым, в смысле княжеских глаз и рук, то боярам и не пришлось удостоиться юридического равенства с сословием гербованным, тогда как мещане, в важных должностях своих, пользовались шляхетскими правами и, в качестве землевладельцев, участвовали, до известного времени, в сеймовых собраниях. Измельчавшие таким образом бояре продолжали удерживать имя свое, как и в звании рукодайных панских слуг, так и в звании старостинских служебников, даже и тогда, когда паны не отличали уже их от мужиков, от собственно так называемых подданных. Только в составе казацкой корпорации переставали они именовать себя боярами, и предпочли название казак названию боярин. Similia similibus gaudent. У князей варягоруссов бояре и вольные слуги казаковали против половцев, печенегов или против соседей совершенно таким способом, как у королевских старост и вотчинных дидичей — против соответственных представителей неприязненного им элемента. Одинаковость экономических и стратегических потребностей вызвала повторение дружинного начала при другой, уже феодально-абсолютной политической системе на место федеративно-вечевой, какая существовала на Руси в дотатарский период. Но доколе существовал бы варягорусский строй жизни, до тех пор не могло бы образоваться самостоятельное казакование дружинников. Чуждый дружинному и вечевому началу абсолютный феодализм, введенный сперва литвинами, а потом поляками в достоянии Владимира Киевского, этого собирателя русской земли в духе славянском, привел к разделению одной ассоциации воинственных администраторов на две ассоциации, которые были похожи с виду и даже уживались между собой по однородности занятий, но в основном принципе расходились диаметрально, и могли ужиться только под условием полного пересоздания одной в другую, то есть такого пересоздания, чтобы — или феодалы усвоили себе дружинное начало, или дружинники вошли в состав привилегированных феодалов. Долговременная борьба их за свои социальные понятия показала, что, как одно, так и другое было невозможно. Былое наше имеет на нашу будущность гораздо больше влияния, нежели многие думают. Причины упорства на своем двух лагерей, казацкого и шляхетского, скрываются во временах до-кадлубковских, и восходят, пожалуй, ко временам формации мира славянского и мира немецкого.
Возвращаясь к старостам и вотчинным дидичам русским, этим удельным князьям, воскреснувшим после татар ского погрома и литовского террора под дыханием тевтонской жизни, скажем, что бояре отличались от черни случайным владением землею на правах вотчинников, гораздо чаще на праве поместном, но главное отличие их составлял вольный переход с места на место, не замеченный даже законодательством, которое, исходя из интересов землевладельческих, а не государственных, строго, хоть и безуспешно, оберегало присутствие рабочей силы в хозяйственных единицах, но не стесняло лиц служилых. Бояре, по старине, были слуги, а не работники. Будучи руками и глазами самих землевладельцев, они были народ, крайне необходимый при тогдашней разбросанности поселков и пустынности всей литовской польской Украины. Потому-то бояре носили названия путных, в соответствие chodaczkowej szlachty польских хозяев и конных бояр, которые в русских провинциях соответствовали przjacielom, приживальцам, полударовым хлебоедам польского экономического быта. Слугою делался у панов каждый неоседлый, но вместе также и не прикрепленный к земле, в том числе и шляхтичи, так сказать, примазавшиеся к шляхте родовой, или же измельчавшие родовики, соответствовавшие боярским детям у северной руси. В польских провинциях такая безземельная шляхта, под именем brukowej szlachty готова была к услугам сеймующих или конфедерующих панов за кусок хлеба и за куфель пива; в провинциях русских она бедствовала гораздо меньше, и поэтому-то переходила весьма часто из коренной Польши в польскую Русь или, говоря относительно, в Украину, которая этим голодным "братьям" сытых помещиков польских, больше нежели кому или чему другому, обязана преувеличенными слухами о своем богатстве. Как золотые сны о Мексико и Перу увлекали за океан земляков Кортеса и Пизарро, так голодное воображение тянуло к нам из Польши людей, которых сословный предрассудок удалял от занятий ремеслами и крамарством. Они-то по преимуществу бывали рукодайными слугами у потомственных землевладельцев и прибочными служебниками у землевладельцев поместных, то есть у королевских старост. Как здесь, так и там они вносили в местную администрацию закваску, подобную, той "малой закваске", о которой сказано, что она все тесто заквашивает. Украинская пословица: не так паны, як паненята, обязана им своим происхождением. Они, как это часто случается, приносили с собою тот самый дух господства над слабейшим или зависимым, который томил их самих на родине. Они, подстрекая землевладельцев русских к панованью польскому, были пропагандистами ссоры панских подданных с панами, а королевских с старостами, и первые подавали пример разрыва добровольной ассоциации бегством от панов за Пороги или в казацкие выселки среди недоступных еще для пана пустынь. В старостинских замках они представляли в себе королевским наместникам, этим своего рода сатрапам королевским, готовое орудие для превращения необходимо вольной в начале ассоциации в громаду, которая принуждена была слушаться рабски того, кто прежде был не столько старостою, сколько "громадским мужем". И вот, делясь выгодами своего положения с немногими, староста заставлял повиноваться себе многих, в том числе и самих дружинников. Они, эти недобитки можновладства польского, учили местного уроженца старосту добивать выборное начало, которого не могли искоренить в нашем обществе ни татарские, ни литовские порядки, и, натурально, готовили в будущем ту реакцию польскому праву, которая выразилась при Конашевиче-Сагайдачном героическим восстановлением выборного начала, как в обществе, так и в самой церкви русской, а при Богдане Хмельницком — рядом неслыханных разбоев.
Не забегая вперед, поспешим заметить, что эти же самые люди доставляли казачеству, в дополнение к татарски-воинственному контингенту, контингент европейски-воинственный. Выходцы из глубины Польши, где, как указано выше, и вокруг Кракова существовала Русь, состояли не из одной бруковой шляхты, не из одних тех, которые, по словам Михалона Литвина, привыкли в своей Литовщине еще в постели кричать: "вина! вина!" не из одних таких, которых наш холмский земляк, а польский писатель, Рей, ставит ниже лесных волков по грубости их общественных увеселений. Между выходцами попадались и такие люди, как Предислов Лянцкоронский, отведавший войны с неверными в самой Азии, окончивший полный курс рыцарства в европейских армиях и вполне соответствовавший похвале, которую так щедро расточает древний летописец древним полякам: Non dominandi ambitus, non habendi urgebat libido, sed adalte robur animositatis exercebat, ut praeter magnanimitatem, nihil magnum estimarent. Если бы не эта другого рода закваска казачества, никогда бы оно не совершило таких подвигов колонизации, о каких не смел мечтать ни "мудрый" Ярослав, устроивший поселение "по Ръси", ни тот предприимчивый князь, чьи "комони ржали за Сулою, чьи трубы трубили в Новеграде". При этом надобно иметь в виду, что в рядовом казачестве, возникшем из положения края, были, так сказать, офицеры из высшего сословия, которые назывались взаимно товарищами, доколе ходили в казаки или казаковали. В польском коронном войске товарищами назывался весь его шляхетный контингент (выбранец, наемный немец и проч. товарищем не назывался); коронно-войсковой шляхтич терял это почетное звание только тогда, когда делался поручиком, ротмистром и т. д. В старостинских и панских ополчениях служили частью весьма знатные землевладельцы, которые нередко делались предводителями казачества, в качестве выборных казацких гетманов. Например, в половине XVI века судебные ораторы, в своих речах перед королем и сенаторами, называют казаками князя Константина-Василия Острожского и князя Димитрия Сангушка наряду с Дашковичем, Претвичем, Сверчовским. Ходить в казаки было в начале делом самым почетным, и в образовании казачества участвовали лучшие люди и лучшие воины в польско-русском дворянстве. Не панская прихоть, не безотчетное рыцарское удальство заставляло знатных панов ходить в казаки, но то самое чувство, которое внушало князю Игорю опоэтизированное желание испить шеломом Дону. Русская земля выполняла всё одну и ту же функцию, будучи расположена у края Европы, и мы можем называть ее Украиной в самом почетном смысле, помня, что она, со времен Киевского Владимира, была постоянно обращена лицом к азиятскому, разрушительному миру. Название Малая Русь или Южная Русь, или польско-литовская Русь не выражают роли этой страны в истории европейской культуры, — той роли, которую присвоивает себе Польша, не понимавшая Украины ни политически, ни исторически. Впоследствии из этих волонтеров делались воеводы, каштеляны, стражники, коронные гетманы. Старостинский или панский замок, дикое поле или татарский шлях были для них школою, в которой они изучали не одно искусство боя с неверными, но — что было гораздо важнее — самую страну, это неведомое, таинственное, опасное море степей украино-татарских, — неведомое до того, что за составление весьма недостаточной карты татарских шляхов, галицко-русский пан Синявский получил в свое время от короля такую награду, какие давались только за государственные заслуги. Гетмановать в те времена значило быть вождём, водить войско, а водить войско значило знать местность и в стратегическом отношении, и в отношении водопоев, паши, живности, на возможно широком пространстве, по которому татары бродили — то в качестве помадов, то в качестве добычников. Разбой, если позволительно здесь так выразиться, противопоставлялся разбою, скитанье — скитанью, выносливость — выносливости. Это была служба ежедневная и еженочная, потому что татары жили почти одной только добычею. Молодой человек, упражнявший способности свои под предводительством какого-нибудь князя Рожинского, не забытого народною песенною музою доныне, развивался на пограничье во всю ширину врожденных доблестей своих. "Atque itu Podolii", говорит один из Геродотов новой Скифии, "nocte ac dies bello continuo vitam totam transigunt. O viros omni genere praemiorum dignos! "
В главе I-й я говорил о том, как литовско-русская торговля с Грециею отхлынула с берегов Чорного моря, переставшего быть гостеприимным (pontus euxinus) по водворении турок в Царьграде. Теперь следует сказать, что со стороны русских людей постоянно наносился вред турецко-татарской торговле на том важном торговом пути, который Сарницкий называет знаменитым "битым шляхом" (via trita et celebris) и который вел от Белгорода (Theodosia dicta veteribus) к Очакову. На караваны, шедшие этим путем с богатствами эксплуатируемой завоевателями империи через Очаков на Москву или на Астрахань, а оттуда возвращавшиеся с произведениями звероловного севера и плодоносного востока, русские добычники нападали разбойницким обычае. Пограничные старосты пользовались этим торговым путем для того, чтобы добыть языка и разведать, что замышляют враги, или что делается в Туреччине и Татарщине. Для этого посылали они на "битый шлях" собственно так называемых казаков, людей, весьма легко вооруженных и способных к быстрым, неожиданным нападениям (genus quoddam militum leuissimae armaturae velitationibus aptum, quos Kozakios vocant). Задача этих людей, по описанию, сделанному Сарницким во второй половине XVI-го века, состояла в том, чтобы схватить, кто подвернется под руку, и примчать к старосте или другому старшине. "Но чаще (продолжает Сарницкий) бывает наоборот. Казаки возвращаются, прилегши на коне и поглядывая, как бы кто не заметил их следов и самих не схватил на погибель". Естественно, что тут случалось, так же как и во времена Игоревы, "пересесть из седла злата да в седло кощеево", попросту — очутиться в плену. Сарницкий пишет об этом с геродотовской определительностью: "...ita ex praetereuntibus rapiunt quos possunt, et ad praefectos suos citato et festinanti cursu reducunt, saepius tamen retro, ceruice inflexa, prospectantes, ne quis esrum vestigia signet, et urgendo capiti eorum invehat. Nam non raro alea cecus cadit quam optassent et saepe ex captiuante fit captiuus". Почтенный географ беседовал с удальцами, — конечно не по-латыни, и получал на свои вопросы достойные Игоря Святославича ответы. "Из-за чего вы, казаки", спрашивал он, "подвергаетесь так дерзко неверности военного счастья?" — "Что за беда!" отвечали ему: "хоть и не будет никакой добычи, так и то хорошо, что повеселю этой забавою молодые лета мои". — Приятная забава! (замечает про себя кабинетный деятель). Кто этого не знает, чем она кончится, как попадешь в татарские руки?" — "Et interroganti, cur ita temere dubio Marti se exponant, responsare solent; bene est, si, inquit, nihil inde vtilitatis percepero, nisi quod iuuenilem aetatem meam eo pacto consolahor contentaueroque, satis est, iuuat. At contentatio ilia qualis futura sit, si interim ad manus Scythicas deueneris, nemo est qni ignorat". К этому-то периоду относятся те народные наши думы, которые, даже перейдя чрез медиум невежества кобзарского, всё еще и в обломках своих живо изображают богатство поработителей Греции и молодецкую жадность русского оборвыша поживиться от них частью хищнической их добычи, а не то — хоть повеселить себя риском. Все равно ведь беда ежеминутно висит над головою.