Разница между положением панских и королевских крестьян существовала, но выгода была не на стороне последних. Наследственный пан всё-таки щадил своих подданных, с которыми был связан общими преданиями и единством интересов; староста, напротив, был королевский урядник, которого во всякое время могли перевести в другое место, как перевели Претвича из Бара в Терембовль. Притом же панских крестьян мог переманить к себе соседний пан обещанием срочной воли, если только был довольно силен, чтоб отстоять свое приобретение против закона, действовавшего довольно слабо на пограничье. Старостинских крестьян сманивать не смели: это значило бы вооружить против себя слишком сильного пана — короля. Что касается до мещан, то они, наравне с прочими под замчанами, или людьми замкового присуду, подвергались одинаковому гнету со стороны старосты. Хоть они и не были крепки земле, но им вовсе не было выгодно менять город на город. От Кракова до Чакова — всюды бида однакова: пословица мещанская. Эта-то беда заставляла мещан искать заработков за пределами староства, в стране, над которою еще не отяготело злоупотребляемое панами и старостами jus primi occupantis. И вот мы видим их на днепровском Низу, сперва в полосе Звонецкого порога, а потом и глубже, в такой пустыне, которой никто еще не "измерил саблею". Беда, распространившаяся от королевской столицы до самого крайнего города, стоявшего на древней литовско-русской почве, заставила украинских мещан образовать за Порогами новое, революционное казачество, по образцу выработанного на пограничье Дашковичами, Лянцкоронскими, Претвичами, Рожинскими, но несравненно более суровое в условиях казацкого быта, — казачество, можно сказать, аскетическое, к которому еще строже можно применить похвалу средневекового летописца: praeter magnanimitatem nihil magnum estimarent. Но, как борьба с татарами была главною потребностью края, и казачество для Украины было своего рода нидерландскою плотиною, сдерживавшею опустошительную стихию, то старосты не очень сильно гневались на мещанское своеволие; иногда же им приходилось понять, или хоть смутно чувствовать, что запорожский Низ для них — Mons Aventinus.
Чтобы придать употребленному мною сравнению достоинство правды, напомню моему серьёзному читателю некоторые факты из горестной летописи пленения татарского, которое могло бы наконец сравниться с вавилонским, когдабы не украинские казаки: они лучше отстояли Русь против потомков Болеслава Храброго и потомков Батыевых, нежели их первообраз — варягоруссы — от одних и тех же сил, напиравших на Русь, одна — именем Европы, другая — именем Азии. В 1549 году заполонила орда все семейство (тогда еще не польское) князя Вишневецкого в замке Перемире. В 1589, погнала она в неволю князя Збаражского, также со всей семьею, и множество русской шляхты. По рассказу Иоахима Бильского (русский герб Правдич), в 1593 году, под час сеймавого съезда волынских панов, татары переловили сперва расставленную на шляхах панскую сторожу, а потом, в отсутствие отцов семейств, набрали множество пленных из панских домов, особенно "белого пола" (женщин). Если столбы, на которые опиралось все здание тогдашнего русского общества, так зловеще шатались под напором дикой стихии, то что же сказать о простом народе и о его семейных утратах? Но он заявил о своих бедствиях красноречивее панских летописцев; его песня не умолкает до сих пор среди панских замковищ, которые, подобно пргребенному в мусоре Вавилону, потеряли даже прежние имена свои. Звонко и победительно над временем и людским отупением поет она:
Из-за горы, горы,
З темненького лису
Татары идуть,
Волыночку везуть.
У Волыночки коса —
З золотого волоса, —
Щирый бир освитила,
Зелену диброву