Смотрицкого не было в Белоруссии в прискорбный для православной церкви день мученичества её гонителя. Он, вместе с Иовом Борецким, находился тогда в Варшаве, стараясь убедить правительство Сигизмунда III в его близорукости относительно церковнорусского вопроса. Борецкий и Смотрицкий, как видно, пользовались всегдашним преимуществом гонимых перед гонителями относительно чуткости к угрожающей беде. Ещё Варшава не знала о том, что совершилось в Витебске, как они оба бежали в недоступные для королевского фанатизма украинские пустыни. По их следам, как это было естественно, шла преувеличенная молва об их кровавых кознях, об их страхе законной кары, о наступлении господствующей в государстве церкви на церковь, заподозренную не только в мещанских, но и в казацких бунтах. Дело православия считалось тогда потерянным у всех, кто воображал, что для центральной власти нет ничего невозможного в провинциях. Люди характера героического присмирели; люди что называется себе на уме приподнялись и выпрямились в толпе. Вследствие такой перемены в настроении общества, киевский войт Фёдор Ходыка с несколькими мещанами и одним совратившимся в унию попом, желая показать пред правительством так называемое похвальное рвение, стали печатать в Киеве православные церкви, как противозаконные, и при этом позорили имя митрополита, представляя его бунтовщиком, заговорщиком, врагом отечества. Момент был крайне опасный. Восторжествуй в это время окончательно Ходыка и другие благонамеренные предатели, Киев постигнула бы надолго, если не навсегда, печальная для православия судьба белорусских городов. Даже и Печерский монастырь, воспротивившийся при Никифоре Туре воле Сигизмунда III, мог бы теперь очутиться в руках униатов, по большинству голосов его собственных «застолпников». С большинством голосов нечего было бы делать не только мещанам и казакам, но даже и православным дворянам, которые, в союзе с панами диссидентами, отстаивали против короля и его католической рады древние русские святыни, сделавшиеся для них почти что чужими и важные лишь по соединённым с ними фамильным интересам. В этот критический для южнорусского православия момент спасла его только крайность, до которой был доведён глава православной иерархии, Иов Борецкий. Борецкий видел, как оживилась деятельность поборников унии, имевших теперь своего мученика в лице Кунцевича. Он с ужасом наблюдал влияние, производимое такими людьми, как Фабиан Бирковский, на польское общество, к которому, по школьным, сеймиковым, родственным и имущественным связям, принадлежало и русское дворянство в Речи Посполитой. Наконец, папская булла не только поощряла, но и освящала всякое насилие над православием во имя общественного спокойствия, во имя государственной чести и самого христианства. Православие, доселе, можно сказать, безобидное в своей стойкости, явилось, перед глазами всех простодушно или умышленно легковерных, с окровавленными руками, и как-будто оправдывало чудовищное значение, которое униаты, десять лет назад, придали ему в книге, изданной под заглавием Воскресший Наливайко. Исчезновение Смотрицкого; возгласы противников русской веры; боязливость одних и подлая угодливость грубой силе других, — всё вместе заставило Борецкого, как он писал к царю Михаилу Фёдоровичу, вспомнить реченное: «укрыйтеся в мале, дондеже мимо идет гнев», и спрятаться «под крыле христолюбивого воинства черкасских молодцов».[46] В переводе на прозаический язык московских вестовщиков это значило: что Иов Берецкий, в Филиппов пост 1624 года, написал за Пороги к казацкому гетману о замысле поляков, как назывались преимущественно отступники православия, «ломать христианскую веру» в Киеве; что гетман прислал двух полковников, Якима Чигринца да Антона Лазаренка, и велел им собраться с казаками, проживавшими в окольных киевских городах, на защиту киевских церквей; что казаки явились на призыв запорожских полковников, распечатали церкви и схватили Ходыку с его соумышленниками мещанами, а отступнику попу, Ивану Юзефовичу, отсекли тут же голову.[47]

Казаки всегда внимали охотно подобным призывам. Поэтому и теперь, нагрянувши в Киев (не известно, в каком числе), распорядились что называется по-свойски, и наградили себя при этом за ревность к Божию дому обычным у них в подобных случаях грабежом крамных комор и мещанских дворов. Борецкий чуждался грубых мер и конечно не имел в виду такого способа защиты киевских святынь; но более соответственных защитников у него не оставалось. Только князь Христофор Радивил, глава протестантского движения в Белоруссии, был предан ему, как сотоварищу в борьбе с папизмом; но Радивил был далеко, и мог работать лишь для его личной безопасности в правительственной среде. Волей и неволей, Борецкий должен был сделать реальной жизни уступку, каких она требует почти от всех великодушных и возвышенных идеалистов: сохраняя высокое и святое для грядущих поколений, Борецкий низвёл его временно до нравственного уровня массы. Но невольная прикосновенность к слепой казацкой завзятости до того была противна его понятиям о православии, что он в многочисленных письмах своих к царю Михаилу Фёдоровичу, к московскому патриарху Филарету Никитичу и к другим знатным лицам не упомянул о ней ни единым словом.

При таких-то обстоятельствах, когда в Украине происходили религиозные и общественные смуты, о Мелетии Смотрицком получались известия с Востока, вовсе не утешительные для православного общества. От людей, подобных учёному Копыстенскому, они переходили к полуграмотным чернецам, а от чернецов — к казацкой старшине, которая, предводительствуя ведомыми всему христианскому свету разбойниками и грабителями,[48] тем ещё заботливее вверяла попечение о своих грешных душах людям, славившимся святостью христианской жизни. Казаки, в лице своих вождей, которыми обыкновенно бывали у них шляхтичи да изгнанные из магистратских лавиц мещане, до такой степени были вооружены против Смотрицкого, по распространённым в их среде чернецами слухам, приходившим о нём с Востока, что Смотрицкий мог пребывать безопасно на Украине только среди иночествующей братии. Отвергнутый киевскими монастырями и сделавшись тайным униатом, он, как уже сказано, продолжал внешнее общение своё с киевскими борцами за православие, которые, по смерти Копыстенского, последовавшей в 1626 году, приглашали его останавливаться даже в Печерской лавре. Пользуясь этим обстоятельством и слывя человеком святой, подвижнической жизни, Смотрицкий разлагал православные мнения осторожно и последовательно в интимных беседах с избранными людьми, а между тем готовился нанести православию удар, от которого оно должно было разрушиться, как измышление народа, по его словам, «глубоко падшего». Удар долженствовала нанести книга его, рекомая Апология, в которой он изобразил все заблуждения православной церкви, проникнутые духом протестантизма, или же исполненной невежественных понятий о религии. Этой литературной работе, имевшей значение подводимой под церковь мины, помогал Смотрицкому другой отступник православия, почти столь же учёный и талантливый во мнении современного общества, как и он сам, Кассиан Сакович, бывший префект киевобратского училища, издатель хвалебной книжницы: «Вирши на жалостный погреб Петра Конашевича Сагайдачного». Сакович, так же, как и Смотрицкий выработал свои правила жизни в доме знатного православного пана, именно в доме знаменитого в последствии Адама Киселя, где был домашним учителем, и так же, как Смотрицкий, оставил свой пост под влиянием паники, распространённой в Киеве витебской трагедией. Увидев своего вождя, Иова Борецкого, в положении крайне неверном, почти гибельном, он принял сторону церкви, покровительствуемой королём, и получил от наследника дома и имени Острожских дубенскую архимандрию в награду за отступничество от того православия, которое недавно превозносил и в прозе и в стихах. Но по отношению к Смотрицкому Сакович является повторением Гедеона Болобана, который, будучи другом Кирилла Торлецкого, старался уронить его во мнении патриарха Иеремии.[49]

Печатая во Львове «Апологию» Смотрицкого, Сакович сообщил тайком в Киев печатные листы этого пасквиля на православие. Очевидно, что ему надобно было так или иначе погубить своего совместника: явление в его иезуитски набожной среде нередкое.

Слух о том, что Смотрицкий письменно, по назначенной формуле, исповедал униатскую веру перед Рутским, ходил уже по Киеву. Там говорили, что, только из рассчёта на более верный успех унии, Смотрицкому дозволено, покамест, на богослужении поминать иерусалимского патриаха, но что от Смотритцкого, Рутского и Александра Острожского отправлены между тем письма к папе Урбану VIII, к конгрегации de propaganda fidei и к протектору польской Руси, кардиналу Бондини, с просьбой о принятии православного архиепископа в недра латинской церкви. Эти слухи и толки дали повод к осуждению самого Иова Борецкого и печерского архимандрита Петра Могилы за их дружеские отношения к Смотрицкому. Дошло до того, что Исаия Копинский напечатал сгоряча послание к русскому народу, в котором не обинуясь говорил, что Борецкий, Могила и Смотрицкий сносятся с отступником Рутским и замышляют унию по примеру Рогозы, Терлецкого и Потея.

Для совещаний об успокоении умов, Борецкий ещё в мае 1628 года разослал ко всем церковным братствам киевской митрополии приглашение прислать в Киев своих выборных для присутствования на соборе духовенства, долженствовавшего съехаться к храмовому празднику Успения в Печерский монастырь. По словам окружного послания, в течение восьми лет нового существования православной митрополии, окружённой со всех сторон неприязнью видимых и невидимых врагов, не могли собраться «до купи» представители св. благочестия не только со всех «краин», но и от «полнейших епископских особ» и церковных братств, хотя многократно были к тому приглашаемы.[50] В послании высказывается таким образом трудное положение передовиков православия среди возмутительных толков, клевет и возбуждённой подозрительности православного общества. И в такое то время получены были в Киеве отпечатанные листы Апологии (Apologia Peregrinacij do Stron Wschodnich).

Они произвели в православной среде сильное волнение. Особенно злились на Смотрицкого атаманы запорожских казаков, съезжавшиеся к дню Успения на храмовой праздник в Печерскую лавру. Это были руки, посредством которых мстительные монахи не впервые загребали жар. Сам Копинский, публикуя своё послание к русскому народу, имел в виду казацких вождей, с которыми старался быть в дружбе и которым, сколько известно, он первый внушил мысль — в случае беды, искать московского подданства. Атаманы льнули к нему, как к святому молитвеннику о казацких грехах; но Борецкий пользовался репутацией ещё более святого человека. Для дьявола особенно интересно поселять зависть в сердцах соискателей высшего достоинства, на какое когда-либо претендовал человек, и в этом случае самоотверженный аскет Исаия доставил Божию противнику полное торжество. В православной среде господствовал разлад, и ревностные подражатели евангельского раба Малха, запорожские казаки, готовы были повторить над новыми отступниками православия казнь, постигшую уже не одного униата. Они жестоко поплатились на Медвежьих Лозах за вмешательство в правительственные дела; но подобное кровопускание угомоняло казаков лишь на время. Монастырские приятели внушали им, что они клали головы свои в битвах с ляхами за святое благочестие, и добычникам нравилось разыгрывать от времени до времени роль защитников церкви, хотя бы жертвами их защиты были и такие люди, как Борецкий и Могила. Судя по жалостному письму киевского митрополита к московскому царю о тираннии клеветы, которой он митрополит подвергается со всех сторон, в Киеве можно было ожидать всевозможных ужасов от слепых орудий монастырской сварливости. Только полученные листы «Апологии», к общему благополучию, обратили всю казацкую злобу, вместо троих иерархов, заподозренных в унии, на одного. Теперь запорожские атаманы, собиравшиеся на богомолье к храмовому празднику «Пречистой», только о том и говорили, как им покарать предателя Смотрицкого: начинить ли его телом утробы днепровских осетров, как это сделано с Грековичем, или же отсечь голову, среди киевской улицы, как это они совершили над отпавшим в унию попом Васильевской церкви, Иваном Юзефовичем.[51]

Ничего не подозревая, Смотрицкий, по своему обыкновению, спешил в православное собрание, чтобы закинуть в нём свои римские мрежи на уловление душ человеческих, и направлялся прямо в Печерскую лавру, где всегда находил и соответственное его сану помещение, и радушное гостеприимство. Но над его жизнью бодрствовал деятельный ум Борецкого. Митрополиту было известно, что «черкасские молодцы» держат казацкую «чату» на дороге, которая шла тогда через густой лес из Старого Киева к Печерскому монастырю. Предупреждая позорную для православия катастрофу, он поставил своих людей у Золотых Ворот и велел проводить Смотрицкого в свою резиденцию, в Михайловский монастырь.

Это было 13-го августа, в среду по полудни, когда собор православных архиереев и архимандритов открыл уже свои заседания. Лишь только Смотрицкий расположился в Михайловском монастыре, к нему явилось от собора посольство с грозным вопросом: остаётся ли он при том оскорбительном взгляде на православие, который высказан в его «Апологии»? Из объяснений с посольством Смотрицкий понял своё положение. Видя себя в казацкой земле, и зная короткий казацкий суд над заподозренными в папизме православниками, он разыграл роль человека ни в чём неповинного. С изумлением и негодованием, в известном смысле искренним, Смотрицкий объявил, что Сакович, без его ведома, поделал в его книге антиправославные приписки. Он просил допустить его для оправдания на соборе, зная, что там его жизнь всё-таки будет ограждена от грубых ревнителей православия, которые, по-видимому, готовы были вторгнуться даже и в обитель своего митрополита. Депутаты собора не получили инструкции взять его с собой в Печерский монастырь. Смотрицкий провёл остаток дня, ночь и следующее утро в мучительной неизвестности о своей участи. Рассказы монахов и собственных слуг его о казацких угрозах заставляли трепетать его сердце, дерзновенное в одних случаях и трусливое в других.

На следующий день пришёл к нему киевский казак Соляник со своим товарищем и прочёл ему, как описывал потом сам Смотрицкий, «по-казацки» длинную речь, которую заключил следующими словами: «Мы приобрели эту святыню (то есть православие) нашей кровью, хотим и запечатлеть её или собственной кровью, или кровью тех, которые бы стали пренебрегать ею или отступать от неё». В качестве богослова и человека цивилизованного, Смотрицкий отзывался с презрением о тех, которые отличались в благочестии ревностью не по разуму. Этот народ (говорил он) не знает ни «Отче наш», ни «Верую», ни «десяти Заповедей» и живет по-скотски, но заставляет попов плясать под свою дудку. Однако ж, при всём своём презрении к казацкой теофании, он должен был выслушать проповедь смиренно. Довольный произведённым на него впечатлением, проповедник удалился, без дальнейших оскорблений учёному архиепископу. Вслед за тем, Смотрицкому, к величайшей его радости, сказали, что приехал в монастырь митрополит с тремя епископами и пошёл в церковь. Смотрицкий поспешил к ним — скорее под защиту, чем для оправдания.