Действительно ли смерть Кунцевича огорчила папу, нам, не известно; но не подлежит сомнению, что она обрадовала иезуитов. На этом событии построено было много надежд.

Да и в самом Риме думали, что настало наконец для Сигизмунда время поразить «чудовище нечестивых догматов», эту схизму, которая, как издали казалось, «хитро прокралась, в казацкие рады и вооружилась силами храбрейших воинов на защиту дела Сатаны». Папа, наслушавшись ходячих между католиками легенд, писал к королю: «Так как нечестие обыкновенно презирает угрозы, наказаниями не вооружённые, то да потщится твоё величество, чтобы русские лжеепископы, стремящиеся возбуждать волнения и господствующие в казацких кругах, понесли наказание, достойное такого дерзкого поступка: защищай это дело всей твоею ревностью и властию».

И король, как мы видели, не оказался ниже великих надежд, возлагаемых на него главой церкви. Но преследовать какую бы то ни было веру значит — утверждать её в оскорблённых преследованием сердцах. Ни один шляхтич не замешан в витебском бунте. Все Корсаки и Щиты, ещё недавно отстаивавшие православие в духе князя Острожского, уклонились от общения с раздражёнными Кунцевичем мещанами. Как на Волыни, в Галицкой Руси и в Украине, так и в Белоруссии, буйная и дерзкая на пирушках, конфедерациях и даже на сеймах шляхта вела себя смирно в виду грубой, неловкой, нерассчётливой, завзятой борьбы мещан с иноверцами. И что же? Через тридцать два года после витебской трагедии, один из уцелевших униатских протестов против схизмы обнаруживает, что мещане возымели с того времени влияние даже на местную шляхту, привлекли её к сообществу в деле религии, образовали, при участии чернецов, православную общину среди господствующей унии и, наконец, построили совместно «будку» или «шопу» на месте той, которая, в 1624 году, была «роскидана до грунту» по распоряжению королевской комиссии. Между тем проповедники православия, вроде Исаии Копинского, находили между шляхтой и таких, которые по старому фундовали монастыри. Именно пан Стешкевич пожертвовал на основанный им мужской монастырь село Кутейню, а жена его Анна, урождённая Огинская, устроила, в 1631 году, над речкой Кутеенкой, девичий монастырь, оговариваясь в грамоте своей, что это сделано «не з чиеи намовы», но по доброй воле своей, дабы оставить по себе бессмертную память в умножении хвалы Божией.

Что православие находило тайных последователей между запуганными витебцами даже в самый террор по убиении Кунцевича, — это весьма естественно. Не менее естественно и то, что древняя русская вера, хотя бы её действительно убили и похоронили вместе с казнёнными за неё мещанами, должна была воскреснуть и в воскресении своём привлечь к себе даже и тех, которые, не участвуя в убиении, допустили убивать её перед своими глазами. Следовавший за религиозным террором в Белоруссии 1625 год был временем крайнего уныния православных в самом Киеве, временем крайнего страха их за свои святилища, даже за собственную жизнь и свободу; но этот же год, как увидим, был началом новой эпохи южнорусской церкви, эпохи её пророческого общения с православием московским.

Где же находился Мелетий Смотрицкий во время витебской трагедии? Католические писатели обвиняют его в составлении заговора на жизнь Кунцевича; но это обвинение ни с чем не сообразно. Не в такой среде воспитался он, чтобы рисковать собой в решительную минуту, чтобы воодушевиться духом общественной бури, чтобы явиться среди витебских мещан Савонаролой и, во имя христианского самоотвержения, провозгласить народную свободу. Смотрицкий просто спрятался.

Он бежал с поприща своей деятельности. Он боялся за свою жизнь и в Киеве. Он, удалился в Грецию; странствовал по восточным патриархатам; прислушивался к вестям, которые приходили туда из отрозненной Руси; соображал возможность и невозможность того или другого хода дел в православном мире, и наконец решил, что «не следует нашему народу находиться вне церковного единения», так как «в скором времени и против воли он должен будет принять унию». Это писал он в последствии к константинопольскому патриарху Кириллу. Совесть его успокоилась убеждением, что противники православия непреодолимы. По его нравственным правилам одного этого было достаточно для того, чтобы, после горячей борьбы за православие, склониться на сторону унии; но он старался оправдать своё отступничество и другими аргументами. В недостатках отдельных лиц стал он искать недостатков самого православия, и наоборот, в некоторых представителях папизма видел превосходство западной церкви над восточной. Мало-помалу он убедил себя даже в том, что в русском православном обществе «нет учёного человека»; что «его не найти здесь и со свечёй»; что, будучи «неучами», русские люди, только по своей закоснелости, «не признают где бы то ни было кого-нибудь мудрее себя», и, при всём своём разномыслии о предметах религии, «хотят слыть единомысленными». — «Мы терпим такой сильный и невыносимый голод слова Божия (писал он в том же послании к патриаху по возвращении на родину), что от него нас с каждым днём и часом становится меньше: одни переходят к римлянам, другие к кальвинцам; много есть и таких, которые обращались к анабаптистам. Это превращение русской церкви с каждым днём и часом грозит ей окончательным разрушением».

Проведя около трёх лет на Востоке в беседах с православными, которые, почти без исключения, были грубоватые, мало сведующие в западной науке бедняки, Смотрицкий отдал полное предпочтение духовным представитетелям той среды, в которой он провёл годы своего ученического странствования. Он не таился с новым своим воззрением и внушал свои чувства каждому из православных, с кем приходилось ему беседовать о церкви и вере во время пребывания в восточных патриархатах. Смотрицкий проповедовал новые свои убеждения тем ревностнее, что, по его сознанию, «на него обращала взоры почти вся русская церковь», так как (это его подлинные слова, он в ней был то, что между слепыми одноглазый. Гордость науки внушала ему презрение к общественному мнению полуобразованных и вовсе неучёных земляков его.

С таким воззрением на самого себя и на тех, с кем прежде увлекался энтузиазмом стойкости в отечественном православии, Смотрицкий возвратился в Киев. Здесь между тем выработалось решительное мнение о его личности. Внимая вестям, приходившим о нём с Востока, вспомнили, что, ещё в эпоху политической деятельности в Вильне на защиту православия, он хаживал тайком в лагерь противников, именно из Святодуховского монастыря в Троицкий, для учёных бесед с людьми, которые гнали православие всего больше из презрения к невежеству его пастырей и паствы. Вспомнили также, что было время, когда он состоял в весьма близких отношениях с униатским митрополитом Рутским, и пользовался благосклонностью князя Александра Заславского, теперь (с 1620 года) главы дома князей Острожских. Рутский с Заславским пошатнули было Смотрицкого так сильно в православии, что братия ратовавшего за отечественную веру Святодуховского монастыря предложила ему — или принять монашество, а с ним и отречение от мирских соблазнов, или совсем оставить монастырь, в котором он пребывал в качестве школьного наставника и литератора. Эти воспоминания осветились теперь новым светом, и сами пролили свет на перемену в образе мыслей того, кого прежде энтузиасты древнего русского благочестия «ставили наравне с Иоанном Златоустом». Когда он прибыл в Киев, печерский архимандрит Захария Копыстенский не дозволил ему остановиться ни в одной из «печерских обителей», как назывались тогда киевские монастыри.

Это довершило совращение Смотрицкого в унию. Он обратился к наследнику князей Острожских, под влиянием которого находился уже однажды, и продал себя за богатый Дерманский монастырь, окружённый со всех сторон первобытными лесами, живописными горами, фруктовыми садами и виноградниками.

Так как на Смотрицкого действительно было обращено внимание почти всего православного общества, как на человека весьма учёного и талантливого, то Заславский, вместе со своим советником Рутским, решил, чтобы, для большего успеха дела, Смотрицкий оставался тайным униатом. С другой стороны, такие люди, как Иов Борецкий, дорожа его авторитетом, не отталкивали его от себя подобно суровому иноку Копыстенскому, и продолжали иметь с ним общение. Паписты надеялись, что он, входя в лагерь их противников, как свой между своих, произведёт в нём нравственное разделение на ся. Православники надеялись, что он, видя их апостольское самоотвержение в пользу истинной веры, опомнится от увлечений пылкого ума. В худшем случае, для их дела было полезно уже и то, что Смотрицкий не вдруг представит поощрительный для других пример отступничества. Будучи политиками в свою очередь, они старались изгладить в умах вредоносное впечатление, произведённое недостатком стойкости со стороны Смотрицкого в бурное время витебщины и его трусливым исчезновением с театра действия, по одним толкам о его участии в заговоре на жизнь Кунцевича. Вернёмся к этому времени.