Молва об убиении полотского архиепископа быстро облетела всю Польшу. Думали, что это — сигнал к избиению всех католиков, которого давно опасался Сопега. Католической партии мерещилось, что в Белую Русь нагрянут казаки, и начнется во имя религии кровавый грабёж. Но казаки, в лице Сагайдачного, потеряли свой Центр и, подобно хаотическому телу, разорвались на несколько хаотических тел, из которых каждое вращалось на собственной оси. Одни ватаги продолжали работу Сагайдачного на море, о чём расскажу в своём месте; о других было слышно, что они гостят в Волощине; третьи кочевали с конскими табунами в диких полях или «дубовали» в Великом Лугу, воспевая родной Днепр, неизменный среди множества перемен и недоведомый для разведчиков:

Ой из устья Днепра та до вершины

Семсот речок и чотыри,

Та й усе ж вони у Днепро впали,

У Днепро правый, несказанный.

Пишут, будто бы витебские мещане отправили посольство к казакам и звали их для своей защиты. Но прошёл ноябрь, прошёл и декабрь, а казаки, эта надежда православных, этот фантастический образ из Валгаллы украинских патриотов, не являлись. Между тем время было именно такое, когда они сидели по своим хатам, у кого была хата, или пропивали в шинках летнюю добычу, или, пропивши всё, до рубахи, «курили по винницам горелки, варили по броварням пива», служили истопниками в городских «лазнях» и уже не одёжею, а голыми «плечами вытирали сажу», как изображают их наши простонародные Гомеры. Ни одна ватага не нашла себе ватажка, никто не «обозвался гетманом» для защиты витебцев, которым угрожал «длинный королевский меч». Через два месяца и десять дней по убиении Кунцевича, спокойно, без всякой со стороны казаков помехи, прибыла в Витебск уполномоченная королём комиссия для разбора дела и казни виновников бунта. Во главе комиссии явился тот самый Лев Сопега, который так внушительно предостерегал Кунцевича и так гуманно относился к угнетённой религии. Теперь он представлял собой всю католическую партию. Надобно было показать сеймовым защитникам православия, что господствующая в королевстве религия действительно господствует. Надобно было показать и мещанам, что напрасны их угрозы казаками. Надобно было застращать и схизматика Борецкого, который, наперекор всему строю придворной политики, продолжал держать «заражённое неизлечимой ересью» православие на высоте народной святыни. Молва разгласила, что Витебск поднялся не без союза с другими белорусскими городами. Решено было подавить в Белоруссии возможность восстания навсегда. При том же, искателям хлебов духовных представился дорогой случай захватить их все разом. Если бы придворная рада Сигизмунда III размышляла спокойно, то и в таком случае консеквентно надлежало бы верховной власти явить над Витебском всю строгость оскорблённого им закона. Но эту шаткую раду экзальтировали иезуиты, и, кроме того, по всей Польше гремело воззвание знаменитого доминиканца, Фабиана Бирковского, которого и современные нам поляки называют «таким же, как и сам Скарга, народным пророком».[43]

Бирковского знали все военные люди. Он участвовал во всех московских походах, возбуждая народную Немезиду против исконных врагов католичесва и польщизны, против «диких зверей, которые живут только ночью», против «московской фурии, вечно стремящейся в Польшу». Он был популярен; он был любим всеми сословиями, и о его проповедях можно сказать, что слово его было со властию. Польская шляхта выслушивала от него не одни хвалы. Бирковский, в восторге от её храбрости, уподоблял её героев тем звёздам, из которых каждую Господь зовёт по имени; но он же позорил участников Хотинского похода, как очевидец их лагерного распутства.[44] Он восхвалял предприимчивость фуражиров, которые «тайными ходниками», через леса, носили в лагерь живность из соседних местечек и сёл, и тут же осмеивал лентяев, которые хотели, чтоб им летели в рот жареные голуби. Он благодарил Бога за то, что на волошских горах оставил он довольно травы для своих слуг, и хвалил искусство, с которым добывали её своим лошадям смелые люди; но вместе с тем смеялся над шляхтичами, которые убивали всё своё состояние на приобретение доброго коня, в надежде, что он вынесет их из тесного кутка, а потом допустили быстроногих товарищей своих околевать с голоду. Бирковский был возвышен и грубо саркастичен в проповедях своих. В духе своей «казнодейской» среды, он, для известной цели, выдавал правду за ложь и ложь за правду. Он был оратор фанатизма, и будил в душах слушателей энтузиазм, достойный лучшего назначения. Он обладал вполне искусством заставить слушать себя. Он публикой своей властвовал могущественно. И такой-то проповедник написал теперь «челобитную» самому Богу от всей Короны Польской и Великого Княжества Литовского и от всех верных Божиих. Челобитную озаглавил он так: «Голос Крови Благословенного Иосафата Кунцевича, Полотского Архиепископа». Этот голос вопиял у него против «Наливайковской секты», которой он приписывал убийство праведника, и которая жестокосердием своим превосходила, по его словам, диких зверей вавилонских пустынь и африканских степей.

Таким образом против православия, можно сказать, объявлялся крестовый поход. Дело разжигания международной вражды было в полном ходу. Свежие семена кровавой казацко-шляхетской войны засевались в том и другом обществе обильно.

Королевская комиссия нашла, что в заговоре принимали участие не только почти все жители Витебска, но даже Орши, Могилёва, Полотска и самой Вильны, а зачинщиками заговора признала она писаря Гурка, священника Коменца, бургомистров Наума Волка, Семёна Нишу а в особенности полотского лентвойта Петра Василевича.[45] Около ста человек приговорено к смерти; но большая часть осуждённых успела скрыться. Только двадцати отрублены головы на плахе перед ратушею. Имущество всех конфисковано. Витебск лишён магдебургского права и древних привилегий своих; вечевой колокол снят и переплавлен; ратуша разрушена в виду рыдавшего народа. Соборную Пречистенскую церковь, при которой совершено убийство, определено сломать, с тем чтоб на счёт горожан выстроить новую, большую и великолепную, и на колокольне повесить колокол, вылитый из колоколов прежней церкви, из вечевого колокола и тех, которыми сзывали народ во время мятежа; надпись на нём должна была содержать краткую повесть об убиении Иосафата. Многих горожан, признанных менее виновными, заключили в темницу, многих наказали плетьми, некоторых осудили на изгнание из города и государства, а не то сослали на поселение в отдалённые города. Все церкви отданы униатам; все без исключения жители Витебска должны были принять унию, чтоб не осталось в нём никаких следов «Наливайковской секты», а вслед за тем, королевскими декретами, в Полотске, Могилёве, Орше и Мстиславле, по примеру Витебска, запрещена схизма, то есть православная вера; не дозволено строить и подчинять схизматических церквей; всем нешляхетным жителям Белоруссии повелено принять унию и быть, по делам веры, в послушании нового полотского архиепископа Антония Селявы.

В этой политике утвердило короля повеление верховного пастыря, которому противиться, даже по мнению Сопеги, было бы покушением проклятым. Урбан VIII, от 10 февраля 1624 года, писал к Сигизмунду III: «Кто даст источник слёз очам нашим, чтобы мы могли оплакать жестокость схизматиков и смерть полотского архиепископа? Вот до чего дошла свирепость нечестия, которое не насыщается плачем невинных, а утоляет свою жажду разве кровию священников! Святой архиепископ, почтенный не митрою только, но и добродетелями, убит в собственном дворце преступным духовенством и свирепым народом. Вот ясное доказательство мщения Божия над этими людьми! Дело отвратительное для зрения, жалостное для слуха! Слышали мы, что тело, которое было храмом Святого Духа, влачили по стогнам града руки рассвирепевших, и говорят, что дышавшие злобой схизматики, по обычаю варваров, с величайшим, свойственным нечеловеческой лютости поношением, издевались над тем, кому, надобно думать, рукоплещущие ангелы принесли венец мученичества. Мы действительно думаем, что церковь может ублажать лучшего из архиереев за сию драгоценную смерть, за каковую преимущественно даётся небесное наследие. Но жестокость убийц не должна остаться ненаказанной. Там, где столь свирепое злодеяние требует бичей мщения Божия, да проклят будет тот, кто удержит меч свой от крови! Не воздерживайся же, могущественный король, от меча и огня. Пусть ересь чувствует, что жестокосердым преступникам нет помилования. Посему да отложит ваше величество всякое замедление и, воспламенившись благочестивым негодованием, да утешится слезами нечестивцев, наказанных за оскорбление религии».