Вернувшись в католическую Европу, Ахия снова сделался орудием легкомысленной политики тамошних дворов, и лишь через семь лет после его пребывания во Мценске великий герцог флорентийский поручил приближённому к себе лицу исследовать, в самом ли деле он то, за что выдавал себя.[119]
Ещё блистательнее заявил себя здоровый толк простоватых московских дипломатов в двух других вопросах, примкнувших к мудрёному делу об Александре Ахии.
Днепровское казачество и киевское архиерейство представили ей такие дилеммы, над которыми призадумалось бы любое европейское правительство. Отчина русских государей, о которой ещё Иоанн III сказал торжественно, что будет её домогаться, сколько ему поможет Бог, просилась теперь к царю в руки устами сорока тысяч так называемых вольных казаков, и восстановленная в Киеве православная иерархия умоляла его взять православные церкви со всей Малой Россией под свою державу. Казалось бы, чего проще? Военная сила, вторгавшаяся недавно в Золотой Рог и готовая идти с Александром Ахией для завоевания Царьграда, по одному слову московского царя, займёт Киев со многими другими русскими городами во имя русского единства. Если же царь полагает, что этому легко вооружённому ополчению не удержать своей позиции в Малой России до тех пор, пока Великая Россия соберётся с силами на поддержку казацкой завзятости, в таком случае посольство Иова Борецкого предлагало ему другой план действий для торжества над гонителями православия: казаки, сколько их ни есть, все перейдут в Московское царство, а с ними укроются от иноверных напастников и православные архиереи южнорусские. Ни одному государю не предлагало подданства сорокатысячное войско, известное своим бесстрашием во всём христианстве, — разумеется, со множеством казацких семейств и казацких подпомощников, — и притом войско, как можно было думать, совершенно послушное внушениям преданных «восточному царю», архиереев. Казалось бы, Россия, приняв за благо сделанное ей предложение, вдруг перевесила бы Польшу, которая не более, как четыре года тому назад, отразила под Хотином турецкое нашествие только по милости казаков Сагайдачного. Но в том и дело, что в Москве не прельстились кажущимся. Исакий Борискович, говоривший, как надобно думать, весьма убедительно,[120] встретил у царских советников, у того же князя Черкаского и состоявшего при нём дельца Грамотина, ответ, поражающий своей холодной, трезвой глубиною:
«Мысль эта в самих вас ещё не утвержена, и о том укрепленья меж вас ещо нет. Ныне царскому величеству того дела вечати нельзе, потому что ещё у самих вас о том укрепленья нет. А что бил еси челом великому государю нашему его царскому величеству и отцу его государеву, великому государю святейшему патриарху, про Запорожское Войско, чтоб над ними милость показали — вину их и преступление, которое учинили против царского величества и всего Российское царства, им отпустили и впредь не памятовали; и великий государь царь и великий князь Михаил Фёдорович, всеа Росии самодержец, по своему государскому милосердому обычаю и для прошения митрополита Иева и всех православных епископов, Запорожское Войско пожаловал — вины их и преступленье, дерзнутое ими против его благочестивого государствия, отпускает и впредь памятовати не будет; а они бы его царскому величеству служили. А нечто вам и впредь от поляков в вере будет утесненье, а у вас против них будет соединенье и укрепленье, — и в том впредь, царскому величеству и святейшему патриарху ведомо учините, и царское величество и святейший патриарх будут о том мыслить, как православную веру и церкви Божии и вас всех от еретиков во избавленье видеть». Из этого просторековатого ответа можно, пожалуй, заключить, что бояре, сознавая бессилие своё для новой борьбы с поляками, только хитрили перед польскими русичами. Можно судить о нём и так: что полуазиатские церы Московского царства были не более, как царские холопы; что они не привыкли к самодеятельности; что, будучи тулупными увальнями, неучами, охотниками только до еды и спанья, они смотрели тупо на положение дел в подвластной польскому королю Руси и ждали времени, когда государева отчина придёт к ним в руки без всяких с их стороны стараний.
Нет, московские бояре ещё в 1611 году, когда Москва была сожжена поляками и когда всё, по-видимому, пророчило распадение государства, ответили на угрозы полномочного королевского посла: «Польшей нас стращати нечего: Польшу мы знаем».[121] Никогда царская дума не допускала мысли, чтобы Мономахова земля вечно была в руках иноплеменников. Ещё Иоанн III, в 1493 году, объявил Польше, что он правый урождённый государь всея Руси. Не обинуясь твердил, он польским послам, что южная Русь — его отчина, и что он будет её домогаться, к чему и сделал важный шаг присоединением к Москве Северии с Черниговом, Стародубом, Новгородом Северским, Путивлем. Во времена Герберштейна Москва требовала у Польши Киева, Полотска, Витебска и других старинных русских городов. Только обманом очутился боярский государственный совет в зависимости от польских панов, на службе у подделанных поляками царей. Но, побывав под ногами у Ляха и вставши из уничижения собственными силами, не мог Москаль охладеть к традиционному своему домогательству. Кто знает, как в подобных обстоятельствах чувствует сердце единичного социального органа, тот поймет, что собирательному организму, именуемому народом, свойственно также чувствовать жажду возмездия. Весьма быть может, что эта жажда пропадала иногда в русском сердце с потерей надежды на одоленье врага и супостата; но велика разница в чувствах лежачего и в чувствах поднявшегося на ноги.[122]
Предки царских бояр лелеяли идеал воссоединения русской земли в течение столетий. Лишь только вырвали они у Казимира Ягайловича Великий Новгород, как уже стали домогаться от Польши всех древних русских займищ, захваченных прежде Литвой. Они стояли на том, чтобы великий князь московский владел «своей отчиною, всей землёю русскою», и если заключали с Ляхом перемирие, то лишь «для того, чтобы люди поотдохнули, да чтобы взятые города укрепить». Предложение вечного мира со стороны польского короля, например в 1549 году, отклонялось ими на том основании, что если бы заключить вечный мир, то «вперёд уже государю, через крестное целование своих вотчин искать было бы нельзя». Царские бояре, в переговорах с литовскими послами, твердили всегда одно: «Не только что русская земля вся, но и литовская земля вся — вотчина государя нашего». В 1564 году, в ответ на предложение с противной стороны мира, московские патриоты потребовали Киева, Волыни, Подолии и Галича. Только под этим условием обещали они Польше вечный мир, как бы предвидя, что она поплатится Варшавою за провладение чужим добром. Наконец, от имени Ивана Грозного, в 1578 году, думные бояре заявили, что всё великое княжество Литовское и даже королевство Польское должны достаться их царю по праву наследства, так как литовский царственный дом, потомство полотских князей, прекратился. С того времени до киевского посольства протекло всего 47 лет. Сыновья тех, которые так определительно решали великий международный вопрос, заседали теперь в думе. Натерпевшись беды от Батория и Сигизмунда III, черпавших боевые и опустошительные средства преимущественно из южной Руси, Москва только на четырнадцать лет заключила с Польшей Деулинское перемирие (1618 год). Очевидно, что у бояр по старине было на уме — дать людям поотдохнуть да городам поукрепиться.
Итак в ответе, данном киевским послам, нельзя предполагать одну только проволочку дела, которое московской Руси было не по плечу. Не умственную лень, не холопью беззаботность, не тупость в понимании действительности, какова она есть, а мудрую обдуманность, правильную оценку людей и событий, дипломатическую сдержанность и достоинство представителей великого царства видит история во всей длинной процедуре присоединения Малороссии к России.
Слова украинского посла, епископа Исакия, сопоставленные с ответной речью царских бояр, показывают, что представители московской государственности стояли несравненно выше представителей киевской общественности. Московскому царю предлагали Малороссию люди, поставленные в необходимость бежать из неё. Согласиться на предложение, то есть принять беглецов, значило бы оставить царское наследие без сберегателей, в руках ополяченной шляхты, запуганных мещан и принуждаемых к горькой уступке монахов.
Вот как записаны думными дьяками посольские речи Исакия Борисковича:
«У нас та мысль крепка, мы все царской милости рады, и под государевой рукой быть хотим; об этом советоваться между собой будем, а теперь боимся: если на нас поляки, наступят скоро, то нам, кроме государской милости, деться негде. Если митрополит, епископы и Войско Запорожское прибегнут к царской милости и поедут на государево имя, то государь их пожаловал бы, отринуть не велел, а им, кроме государя, деться негде».