Последние слова определяли положение дела как нельзя яснее, и на них то построили бояре весь план действий своих по вопросу о присоединении Малороссии.[123]
Как ни широко было поприще казацкого варяжничанья, но все удачи запорожских рыцарей, все скарбы, зарытые ими в землю, как частная собственнось, вся добыча, обращённая ими на устройство арматы, как собственность войсковая, были ничто в сравнении с землёй, которую они готовы были покинуть, унося потоком своим и последний устой православия — опиравшуюся на их кажущееся могущество иерархию. Положим, что в уме Борецкого таилась надежда на войну, которая дожна была после этого возгореться между Польшей и Россией. Положим, что он предвидел не только бегство множества людей всех состояний по следам казаков за московский рубеж, но и обратный, так сказать триумфальный ход беглецов, под московскими знамёнами, в Мономахову землю. Но царские бояре желали не завоевания края (это весьма важно), а торжества в нём русской веры над латинской, русской народности над польской, желали слияния отособленной части со своим целым, по общему движению оттянутого к Польше народа. Говоря конкретнее, они желали воссоединения Руси, не присоединения Малороссии.
По их глубокому взгляду на вещи, воссоединение Руси могло совершиться только единством веры, а не силой казацкого или какого бы то ни было оружия. Царские бояре знали, что ни мещане, ни шляхтичи землевладельцы, сколько их принадлежало ещё к православной церкви, ни те монастыри, на которых земли не простиралось королевское право, не пойдут за одним казацким знаменем: надобно, чтоб люди получше казаков соединились в общее движение к Москве во имя угнетаемой веры. Вот почему и относились они так равнодушно к готовности Запорожского Войска перейти под царский стяг. «Мысль эта в самих вас ещё не утвердилась, укрепленья об этом между вами ещё нет», внушали они малорусским послам, и вслед за тем чертили им программу действий: «А если вперёд вам от поляков в вере будет утеснение, а у вас будет против них соединение и укрепление, тогда царское величество и святейший патриарх убудут о том мыслить, как бы православную веру и церкви Божии и вас всех от еритиков в избавленье видеть».
Этим ответом озарена история Руси во всю ширь её территории. Очевидно, что царские бояре не смотрели на казаков как на «единственных борцов за православную веру и русскую нарорость», и что казаки, в их глазах, не были главным элементом воссоединения Руси, как бы ни была велика их воинственность. Напротив, чем больше была их воинственность, тем меньше казались они притоками для слияния разнородных частей Великой, Малой и Белой России в одно целое. Москаль имел собственное казачество и знал его очень хорошо, как это доказал он искусством, с каким пользовался этой дикой силой для целей своего государственного хозяйства. Москаль знал и Запорожье, куда он издавна посылал царские подарки, чтобы задобренными бездомовниками прикрыть свою курскую и воронежскую украйну. Общий характер нашего казачества определили думные дьяки московские еще в 1594 году, когда на вопрос императорского посла: какой пользы можно ожидать в войне с турками от запорожских казаков? — отвечали: «Они хороши для нечаянного нападения, для набегов и действий врассыпную; но это люди дикие, не имеющие страха Божия, и на верность их нельзя рассчитывать».[124] Украинская народная муза, муза наших нищих Гомеров, изображает одного и того же казака, то в шапке-бирке, дождём покрытой, а ветром подбитой, то в богатом бархатном шлыке. Она сегодня показывает его в таких сафьянных сапогах, из под которых видать пяты и пальцы, «де казак ступить, босой ноги след пише», а завтра он у неё садится в богатой корчме за столом, велит отодвинуться прочь пышным дукам и весь стол устилает червонцами. Но, как ни быстро обогащались казаки, сколько ни наживали денег, воюя против неверных во имя христианства, а против христиан — для «рыцарской славы» и «казацкой добычи», но в конце концов им, кроме государя, всё-таки деться было негде. Негде было деться диким преемникам тех русичей, которые, ища себе славы, а князю чти, перегораживали половецкие поля червлёными щитами и подпирали угорские горы железными полками. Без князя во главе, напрасно были они под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, конец копия вскормлены, напрасно рыскали они по полям, как серые волки: они искали славы и чести только своему безземельному войску. Без князя, правителя и защитника русской земли, под бунчуком своих ватажков-атаманов, они были ничтожнее ханской орды. Правда, что «казацкая слава разливалась по всей Украине» и именно в сборных пунктах украинского гультайства, корчмах, шинках, кабаках. Правда и то, что казаки «полем и морем славы себе у всего света добыли». Но Украина пленялась казацкими порядками только в лице беспорядочных пьяниц, готовых на грабёж и убийства; а весь широкий свет, от Швеции до Персии, заискивая казаков для временных надобностей, не давал им ни в одной стране убежища в тяжкое для них время. Служили казаки всем, кто платил им деньги, глядя сквозь пальцы на их злодейства; служили, не отличая турецкого султана от московского царя, а католического изувера Фердинанда от истребляемых им протестантов, и дослужились наконец до сознания, что им негде деться, что им приходится бежать давно уже забытым трактом на реку Клязьму да на реку Москву.
Москаль это видел с высоты своего Кремля; видел он ясно бедственное положение завзятых полуполяков, и поглаживал бороду в спокойной гордости. Не щадили ведь и они Москаля, когда подвизались против него вместе со своими милостивцами панами. Их славный гетман Сагайдачный, под стенами самой Москвы, ссадил с коня воеводу Бутурлина гетманской булавой. А сколько взяли они взятьём городов в подарок польскому королевичу! Кто, как не они со своими патронами, взлелеяли царя-наездника, названного Дмитрия? Кто по святой Руси, точно по басурманской земле, растекался во все концы с огнём и железом? Они, эти мнимые борцы за православную веру, не щадили даже монастырей московских: с огненным боем и с немецкими смертоносными выдумками наступали они на древние народные святилища, грозя их защитникам страшными казнями, и превзошли неверных своим ожесточением «Не блазнитесь о вашей силе (кричал бывало к осаждённым Конашевич-Сагайдачный): город ваш, как птицу, рукою моей возьму, жилища ваши на пожар пущу, а всем жителям, великому и малому, руку и ногу отсечь и псам повергнуть, повелю»![125] Не легко было отыскать источник сострадания в тех сердцах, которые были ещё полны самых горьких воспоминаний о казацкой службе врагам России.
Но казаки не щадили никого и у себя дома, в той самой Киевщине, которая только страхом их завзятости не сделалась, относительно унии, повторением Белоруссии и Галичины. Для них даже Межигорский Спас, чествуемый в одной из козбарских дум, не был страшен, когда война оправдывала, в их глазах, грабёж и буйство, воспеваемые укорительно нашими простонародными Гомерами. В самом начале своей борьбы с сеймовой шляхтой, при Косинском, они напали на Межигорье, избили до кровавых ран учёного игумена, Иосифа Бобриковича Копотя (в последствии епископа Мстиславского, «правую руку» Петра Могилы), изорвали Баториеву пергаментную охранную грамоту и втоптали клочки в грязь.[126] Во вторую свою войну с панами, при Наливайке и Лободе, они всюду, где находили, брали коней и все припасы, без внимания к праву собственности, без меры и порядка, а в Могилёве чинили такую «содомию», что народ со слезами молил Бога истребить их навеки.[127] По словам престарелого Жовкоского, «казаки владели всей киевской Украиной, господствовали во всём приднепровском крае, что хотели, то и делали». По случаю расправы с войтом Ходыкой, ограбили они много мещанских домов и комор в Киеве; а оборонив киевские церкви от унии, так притеснили никольских чернецов на монастырских землях, что те взмолились к иноверной власти, к коронному гетману Конецпольскому, о защите.
Еслиб казаки, в общем своём составе, не были то, что у местных простолюдинов называется розбишаки и харцызяки, то «люди статечные», мещане смело вверили бы им охрану своего благосостояния. Вместе с казаками, киевские и другие горожане давным давно отстояли бы православие. Вместе с запорожскими витязями, они шагнули бы далеко на поприще защиты христианского мира от мусульман; они поновили бы языческую Олегову тропу к Царьграду в интересах веры своей, и собственными глазами убедились бы, что древний русский щит висит по прежнему на цареградских воротах, а киевские Золотые Ворота не потемнели ещё в Царьграде от безнадёжности вернуться на своё старое место.[128] Ато «статечные люди» в Витебске предпочли видеть кравовый эшафот перед ратушей, а в Киеве — господство униатов, вместо того, чтобы, защищаясь, под казацкими бунчуками, от иноверцев, подчиниться дикому казацкому присуду.
Как бы оно, впрочем, ни было, только посольство о присоединении Малороссии оказалось безуспешным, и — что всего хуже — ляхи о нём сведали. Это ускорило «казацкую комиссию», как назывались у панов землевладельцев вооружённые транзакции с казаками. Комиссия кончилась для казаков печально, о чём буду говорить в своём месте. Через пять лет она повторилась в более грозных для казаков размерах, о чём также будет речь ниже. Казаки разделились на ся ( устаревшее выражение — т.е. на части ) и принизились до подчинённости всего войска служилым шляхтичам, а паны возвратили польскому имени тот обманчивый блеск, который сиял ослепительно для современников, но, сопоставленный с результатами, меркнет в глазах потомства. Всё, по-видимому, рушилось, на что рассчитывали русские люди в Киеве. Замойские, Жовковские, Сопеги были, как это казалось, правы со своими Скаргами, Кунцевичами, Бирковскими, Рутскими. Напротив Сагайдачные, со своими афонскими и киевскими подвижниками, оказались, по-видимому, вредными реакционерами, врагами просвещения и цивилизации. Следовало ожидать, что упадок вооружённой силы, от которой, до некоторой степени зависела неприкосновенность древнего русского благочестия, осмелит папистов больше прежнего к решительному подавлению русских монастырей в Украине двойным способом борения, который был уже выпробован с вожделенным успехом. Но нет! Они стояли по-прежнему, поддерживаемые не столько опасением из-за них религиозной войны, от которой предостерегал Кунцевича Лев Сопега, сколько каким-то более скрытым от документальной истории влиянием. Между тем разжигатели международной вражды, с той и другой стороны, находили обычные побуждения к продолжению своего тёмного дела. Наливайковская секта в устах польских проповедников и антихристовы слуги в устах русских теологов, слова, подсказываемые самим Сатаной носителям щегольских сутан[129] и убогих ряс, готовили сердца к новому и новому столкновению между людьми огня и железа. Об этих столкновениях будет у меня впереди длинная и печальная повесть. Здесь нельзя пройти молчанием факта, упомянутого только одной, так названной Львовской летописью: что сын Иова Борецкого Стефан, во время переяславской войны 1630 года, очутился в числе воюющих казаков и пал в битве с коронным войском. Это чистая выдумка. В октябре 1629 года, старший сын Иова, Стефан, пристроен был отцом ко двору князя Христофора Радивила,[130] а в 1630-м, перед самой переяславской войной, отправил он меньшего сына своего, Андрея, на службу к московскому царю.[131] Наконец, мы имеем подробный рассказ царского вестовщика Гладкого об этой войне и об его сиденье в переяславской осаде вместе с братом Борецкого и о свидании тотчас после войны с самим Борецким. В этом рассказе о сыне киевского митрополита не упоминается вовсе. Позднейшие сношения с царём Иова Борецкого и потом его родственников, просивших у царя пособия,[132] также молчат о гибели сына киевского митрополита в казацкой войне. Война, в которую Львовская летопись, писанная озлобленным против ляхов священником, вмешивает и Борецкого, имеет в себе антипатичную для нас черту: казаки распространили ложную тревогу, в Киевской Украине, будто бы коронное войско пришло руйновать веру а что ещё хуже — многих заставляли угрозами и побоями вступать в казацкое ополчение.[133] Этот способ казацкого восстания повторился ещё несколько раз, всё в больших и больших размерах. Посягателей на казацкие займища и вольности казаки представляли посягателями на веру. Война социально-экономическая выдавалась тёмной массе украинского народа и московским вестовщикам за религиозную войну. Коммиссарские транзакции и казацкие жалобы королю говорят нам о задержках казацкого жалованья, о запрещении казакам добычничать на море, о стеснении казаков в звериных и рыбных промыслах, об ограничивании числа реестровых казаков, наконец, о личных обидах, претерпенных от урядников такими людьми, как Богдан Хмельницкий, но в «расспросных речах» московской дипломатики всё чаще и чаще встречаем слух, что казаков «побивают за веру»,[134] а под конец польского владычества эту фразу стали твердить везде, кроме легальных переговоров борющихся сторон, которые знали, за что борются. Для человечества нет зрелища позорнее, как окровавленный меч, стоящий рядом с окровавленным крестом, а это зрелище представлено наконец христианскому миру нашими предками, и к нему привели несчастных полонусов и таких же несчастных русичей не лучшие, а худшие люди с обеих сторон: не Замойские и Сопеги, не Вишенские и Борецкие, а те, которым, без религиозной драки, не было бы ходу в обществе, или же те, которым, без грабежа и убийства под каким бы то ни было предлогом, нечего было есть и не во что одеться.
Если бы было доказано, что Иов Борецкий прямо или косвенно участвовал в несчастном соединении эмблем двоякой силы, это бы только показало нам, что и он, в свою очередь, заплатил дань своему грубому веку, своему варварскому обществу и низшим инстинктам собственной природы своей. Но из всего, что писано об Иове Борецком в его время, мы видим в нём человека, чуждого кровавых и насильственных мер. Собственные же его письмена дышут истинно христианским разумением пастырских обязанностей. В «Советовании о Благочестии» он предлагает духовенству «отвергнуть сперва всякую злобу и грех от самих себя, чтобы сбылись над ними слова Иисуса: вычисти есте. В заблуждениях латинской веры наказывает он обличить противников духовно и рассудительно, не злореча. Главная надежда его на восстание православных из упадка основывалась на искоренении в духовных и светских людях греха несправедливости, нечистоты, обмана, злости и притворства: «бо поки в нас грех (говорит он свой украинской пастве), поти неможна нам повстати». Он наказывает — терпеливо и покорно сносить все обиды, убеждает не мстить за себя ни через какие средства. Он советует возбуждать и приготовлять к святому мученичевству, как самих себя, так и сердца народа. Главной задачей «Советования о Благочестии» было: чтобы высокую мысль общения между отцом и детьми, положенную в основу христианства, водворить в среде православной церкви, «так чтобы отцы были в сынах, а сыны — в отцах». — «Такими поступками (сказано в заключение этого достопамятного акта) и выдумки, которые на нас изобретают, и тиранния, и уния будут уничтожены, лишь бы всё это исполнять не словами, а самим делом».