Это — одно из замечательнейших лиц нашей истории, как по своим подвигам на пользу православия, так и по своему отступничеству от него в самое трудное для нашей церкви время. Нам не известно, по каким именно причинам изменил русскому обществу Смотрицкий: по недостатку ли веры в судьбу православия, из ложной ли гордости своей учёностью среди невежд, или же из простой, практической рассчётливости. Во всяком случае, его измена даёт нам понять, с одной стороны, трудное положение восстановленной в Киеве митрополии, а с другой — шаткость нравственных оснований, на которых стояла воспитавшая Смотрицкого православно-шляхетная среда.

Смотрицкий был сын учёного по своему времени южнорусского шляхтича, каменецкого подстаростия, заведовавшего острожским училищем. В этом училище получил он первоначальное образование, под руководством Кирилла Грека (Лукаря), впоследствии константинопольского патриарха. По смерти отца, в 1601 году, он был помещён опекуном своим, князем Острожским, в виленский иезуитский коллегиум и несколько лет слушал в нём философию. Потом он принял на себя звание наставника при молодом князе Соломирецком и вместе с ним долго жил за границей, переезжая из одного университета в другой. В то время медицина только что освободилась от астрологических предрассудков и домашнего знахарства. Смотрицкий первый из русских людей получил учёную степень доктора медицины, и вообще усвоил себе за границей научные приёмы, каких не обнаружил ни один из его земляков. Книжное дело представителей нашей образованности в ХVII веке, при всей горячности их к защите веры, отзывалось домашней простоватостью. Смотрицкий, в своих сочинениях, равнялся с лучшими из польских писателей. Собственно говоря, он и был писатель польский. История польской литературы отводит ему почётное место между Потеем, Рутским, Скаргой, Мороховским и Креузою-Ржевуским. Но, владея польским языком в совершенстве, Смотрицкий употреблял изредка и язык русский, а славу его составила написанная им славянская грамматика, по которой ещё и во времена Ломоносова учились на всём пространстве от Москвы до Далмации. Между прочим, ему первому принадлежит честь отрицания в русском языке силлабического стихосложения в пользу метрического. Лучшим из его полемических сочинений против унии признаётся «Плач Восточной Церкви» (Ovos to iest Lament iedney powszsohney Apostolskiej Wsckodney Cerkwie). В наше время трудно вообразить, как много, при тогдашней малочисленности книг, значили для борющихся сторон полемические сочинения такого сведущего и талантливого человека. Они действовали до такой степени сильно на врагов православия, и так ободряли наших попов и чернецов правотой народного дела, что католические писатели даже смерть митрополита Потея приписывают впечатлению, сделанному на него разоблачениями, укорами и сарказмами Смотрицкого. Около 1616 года, Смотрицкий постригся в монахи в Виленском монастыре Св. Духа, и вскоре сделался архимандритом того же монастыря. Учёность, пламенная ревность к вере, а может быть и то обстоятельство, что он был соучеником Сагайдачного по острожскому училищу, помогли ему возвыситься до степени архиепископа. Стоять на этой высоте было, однако ж, в то время опасно. У городских ворот, у ратуш, у церквей и костёлов прибиты были королевские мандаты, повелевавшие ловить и предавать смерти самозванных, какими они были в глазах закона, иерархов. Но гонения сильного имеют на человеческий дух двоякое действие: или они убивают его, или же возвышают над всеми страхами и искушениями. Смотрицкий чувствовал себя, покамест, непоколебимым в православии; но, воспитанный в тлетворной среде дома Острожских, вращаясь между людьми характера двусмысленного, каковы были почти все наши патроны, едвали сознавал он, что его преданность отеческой вере стоит на почве зыбкой. Ему, как человеку, одарённому редкими способностями, предстояли в жизни высокий почёт, власть, богатство: три соблазна, которыми увлекались прославляемые доныне покровители и образцы его.

Почёта достиг он рано, путём защиты православия. Теперь и власть казалась ему достижимой. Но из-за неё выглядывало убожество. Православные владыки тогдашние тем и отличались от владык униатских, что были убоги. Тем и сильна была приманка к унии, что уния сулила богатство. Тем и победило наше духовенство унию, что не пошло на эту приманку. Не даром наш афонский апостол так широко проповедовал о безобразных чеботищах да о ременных поясищах.[28] Простота и убожество жизни были тогда символом православия и залогом его торжества над папизмом. Смотрицкий видел эту простоту и убожество, покамест, в поэтическом освещении горячей, опасной, но блистательной борьбы. Не испытал ещё он крайней нужды и совершенной бесприютности. Ещё его лета не перешли в тот период жизни, который только у весьма немногих личностей бывает лучшим из всех, — в тот критический период нравственного развития, когда, вместо юношеской готовности служить самоотверженно ближнему, чаще всего водворяется в сердце холод себялюбия. Пока Сагайдачный не заставил короля отменить внушённые ему иезуитами мандаты, Смотрицкий вкусил от сладкого чувства, которое испытывают политические агитаторы в виду фактического бессилия своих могущественных гонителей. Он, архиепископ на зло римскому папе, и польскому королю, был скитальцем восторженным. Он дышал духом южнорусских монастырей, ограбленных униатами, угрожаемых отступничеством фундаторов своих, но самой крайностью борьбы за существование доведённых до героического бесстрашия. Переходя из обители в обитель, тайно от преследователей православной агитации, Смотрицкий, в начале 1621 года, появился среди белорусской паствы своей, победительно принуждаемой к унии. Ревностнее всех ухватились за православного архиепископа жители Витебска. Преследование отеческой веры возвысило витебских мещан до патриотизма. Витебские мещане явили собой самый разительный пример восстания за веру, какой только может указать история юго-западной Руси в польский период её существования, и явили именно в то время, когда ими были сделаны уже все уступки напиравшим на них папистам. Уже не молились они в церквях. Из страха кары за свою вооружённую демонстрацию, отступились они от Святого Благовещения. Уже и самих шалашей для богослужения не было у них в городе. Замковая команда и фанатизованные иезуитами ватаги ренегатов разрушали эти убогие прибежища веры, разгоняли и самих «прибежан»,[29] как идолопоклонников. Только купив у шляхтича право пользоваться шляхетским или, что всё равно, привилегированным домом, могли мещане молиться русскому Богу без насилия со стороны иноверцев; но и такого пристанища гонимая вера наша не имела ещё тогда в Витебске.[30] В этой «речи посполитой местской», во имя закона, совершались из-за унии, те же беззакония, что и по всей Белоруссии. Гродские книги, в которые обиженные вносили обыкновенно свои протесты и жалобы, для православных были недоступны: ни один замковой или гродский уряд религиозных протестаций не принимал, как противозаконных по самой цели своей. Напротив, Кунцевич позволял себе вписывать в гродские книги, от имени сенаторов, без их ведома, такие акты, которые нерешительных людей колебали в пользу новой церкви, а на людей решительных наводили страх. И не напрасны были опасения смельчаков нажить себе большое горе из-за стойкости в любезной сердцу старине: даже возных и уполномоченных вести процессы со стороны православных — партия Кунцевича, поддерживаемая при королевском дворе, умудрялась карать взысканиями и запирать в темницы.

Вот при каких обстоятельствах появилось в Витебске апостольское послание Смотрицкого! И витебские местичи приняли его с восторгом. Сидя в своих урядовых лавицах, они выслушали торжественное обвинение Кунцевича в отступничестве. Сидеть в магистратской лавице — в то время значило признавать единство своей веры с верой, господствующей в государстве, то есть признавать, как политическую, так и церковную унию. Отрицавших церковную унию лишали муниципальных должностей, которые в городах королевских вполне зависели от короля, так точно как в городах панских они зависели от пана. И всё-таки члены витебской ратуши единодушно отказались повиноваться предателю отеческой веры, составили акт передачи церквей с духовенством в ведение Мелетия Смотрицкого и признали его своим законным архипастырем. Примеру Витебска последовали жители Полотска, Могилёва, Мстиславля, Орши. Только столица литовской Руси, Вильна, имея издавна в магистрате своём две лавицы, римскую и русскую, не могла действовать единодушно. Но зато этот город был центром литовских протестантов, которых предводитель, князь Христофор Радивил, не переставал поддерживать православных против униатов со времени знаменитого Брестского синода.[31] Этим обстоятельством и дружескими отношениями, в каких состоял Иов Борецкий с главой литовских протестантов, надобно объяснять смелость, с которой Смотрицкий появился среди братии Виленского Святодуховского монастыря, священнодействовал в аппаратах архиепископа, рукополагал в православные священники, рассылал чернецов и светских людей для ободрения гонимых ревнителей древнего русского благочестия.

Душохват не преминул позвать Смотрицкого к суду «как самозванного иерарха; но исполнительная власть была тогда озабочена грозой нашествия турок, а многие, как это случалось часто в церковных смутах Речи Посполитой, «оглядывались и на казаков». При таких обстоятельствах, представитель папского вторжения в православную Славянщину очутился, в виду Смотрицкого и его смелых агитаторов, почти в таком же положении, в каком увидел себя под Хотином Осман II, столкнувшись в бою с казаками Сагайдачного. Но Осман, как пишут, в бессильной злобе на воинственных гяуров, плакал; напротив представитель римской правоверности в Белоруссии тем ещё выше возносился пламенным духом своим в обетованные ему римской церковью небесные селения. Его ободряло, между прочим, то обстоятельство, что в неприятельском стане всё дело опиралось на деятелей простонародных; что же до местной шляхты, то она вообще устранялась от мещанских демонстраций, имевших целью фактическое восстановление православия; она ограничивалась подписыванием имен своих под мещанскими суппликациями королю, но и суппликации мещанские подписывала только тогда, когда её поили до беспамятства. По крайней мере так сам Кунцевич описывал положение дел своему другу, униатскому митрополиту.[32] Впрочем иезуиты, разливая в высшей сфере русского населения польский элемент, в самом деле разъединяли её с народом повсеместно, и этим помогали делу унии столь же действительно, как и королевскими мандатами.

Как бы то ни было, только универсалы и словесные наказы Смотрицкого под шум Хотинской войны, наделали такого волнения в белорусском мещанстве, что наконец король, по настоянию литовского канцлера, признал необходимым отпечатать несколько церквей. Кунцевич не хотел слушаться короля: наместник Иисуса Христа один владычествовал сердцем его. С негодованием пренебрежённого пророка обратился он к литовскому канцлеру Льву Сопеге, упрекая канцлера в холодности в истинной вере и к единой спасающей церкви. Из ответа Льва Сопеги видно, как стояли вещи в Польской Речи Посполитой, какую позицию занимала в ней партия Кунцевича и какими представлялись издали ревнители веры — казаки.

Сопега, политический деятель времён Стефана Батория, Ивана Грозного, Годунова, названного Димитрия и потом важный участник в смутах Московского государства, был один из самых просвещённых и добродетельных людей в польском обществе. Наша древняя отрозненная Русь и с юга, и с севера весьма щедро снабжала Польшу хорошими и талантливыми людьми; но римская система единения Славянщины с народами старой формации обращала в ничто богатый наш вклад в сокровищницу польского духа. Сопега веровал в единение славянского Севера с латинским Югом, а тем более — в единение Руси с Польшей. Он уважал русский элемент, но лишь настолько, насколько этот элемент мог способствовать процветанию польского. С целью подкрепить польское законодательство выработанными нашей стариною понятиями о справедливости, переложил Литовский Статут с русского на польский язык. Для поддержания государственного единства, давал ход талантливым людям, стрекавшимся от отеческой веры. В надежде возвеличить Польшу, поддерживал виды Сигизмунда III на Мономахову шапку, и с той же целью прилагал старание о церковной унии, которая долженствовала землю Владимира Мономаха слить нераздельно с царством предположенного обладателя этой шапки. Уния церковная представлялась ему естественным и необходимым дополнением унии политической. Даже и после воцарения в Москве Романова, и после восстановления в Киеве православной иерархии, Сопега находил неблагоразумным делом (rzeczą nierozumna) отложить попечение о церковной унии. Но в его честной и ясной душе не возникало мысли о таких насильственных мерах, к каким способны были прибегать иезуиты, не пренебрегавшие, как известно, самыми низкими мерами для достижения самых высоких целей.

В качестве государя своих панских владений в Белоруссии, Сопега покровительствовал пропаганде латинства на счёт православия; но если вглядеться в его побуждения, то выйдет, что он покровительствовал образованности на счёт невежества. Воспитанник лейпцигского университета, он оставил сперва православие для евангелического исповедания, а потом, уже в зрелых годах, оставил евангеликов для католичества. В обоих случаях руководился он видимым превосходством представителей одной веры над представителями другой. Во времена Сопеги, в литовской Руси, главном седалище польского протестантизма, трудно было найти между диссидентами образованного человека, который посвятил бы себя духовному званию. Многие евангелические общины оставались без пасторов. Выбирать в это звание людей достойных было не из кого, и потому между пасторами немало было круглых неучей, которым так же, как и православным попам,[33] католики подсовывали свои догматические сочинения для назидания прихожан. Между тем иезуиты, в качестсе людей учёных, взяли такой заметный и повсеместный перевес над протестантскими пасторами, что эти последние должны были уклоняться от их вызова на публичные состязания, из одного страха обнаружить своё невежество. Стефан Баторий видел в иезуитах только научную сторону их деятельности.[34] Ту же сторону ценил в них и Сопега. При тогдашнем состоянии школ и всеучилищ даже на Западе, «братчики Иисуса» (braciszki Jezusa) играли в кругу, заинтересованном образованностью, весьма видную роль. В публичных диспутах и полемических сочинениях, они побивали своих противников не одними религиозными идеалами, не одной казуистической логичностью своих доводов, но и научными сведениями. Они весьма искусно пользовались тогдашними сумерками науки, только что начинавшей освобождаться от средневековой тьмы своей, и не одному Сопеге казались провозвестниками дня после долгой умственной ночи. Он отбирал у кальвинистов костёлы в пользу прихожан, обратившихся в высшую, по его мнению, форму вероисповедания — католичество. В том же смысле отобрал он и у православных уфундованный им же самим, в память отца, Черейский монастырь,[35] равно как и все церкви, находившиеся в его владениях. В своих административных действиях, Лев Сопега был поборник не Рима и его папы, как Сигизмунд III, а того улучшения общественной нравственности, которое обещала ему обманувшая не одного его, но и всю вселенную, римская церковь. В этих видах, он основал в Вильне католический монастырь, а в разных местах 24 католических и несколько десятков униатских церквей, соперничая в ревности к вере со своими родными, Павлом, Казимиром, Фридериком, Александром Сопегами, и с такими же усердными фундаторами католических святилищ, Стефаном Пацом, Юрием Литавором-Хребтовичем, Евстафием Воволочем, Юрием Тышкевичем, Яном, Александром, Криштофом Ходкевичами и другими панами, которых фамильные имена были ещё свежи в православных синодиках.

Протестантское движение в Польше пробудило латинцев от их беспечности, заставило их озаботиться улучшением нравственности своего духовенства посредством просвещения, усилить его моральное влияние на светское общество, водворить в нём единство мнений. Симпатии таких честных людей, как Сопега, естественно склонились тогда в пользу католичества, к каким бы вероучениям ни располагались они в предшествовавшую эпоху умственного брожения; и, подобно тому, как это было в современной Франции, — в литовской Руси из протестантства прежде всего перешли в католичество представители знатнейших домов, то есть наиболее образованные люди. В церкви православной движение к улучшению общественной нравственности обнаружилось также под влиянием реформации, но обнаружилось в весьма узких размерах. Оно ограничилось, можно сказать, только немногими лицами, стоявшими на доступной для того времени высоте умственного развития. При недостатке между нашим духовенством таких людей, которые распространяли бы в обществе понятия высшего порядка, смягчали бы собственным поведением нравы, укрощали бы силой своей праведности запальчивые характеры, ревность к отеческой вере у мещан, и в особенности у мещан оказаченных, выражалась чаще всего грубой бранью и порывами к такой расправе, от которой не воздержалась даже киевопечерская братия относительно Кунцевича. Это не могло внушать ни сочувствия, ни уважения к нашей церкви, в смысле собрания верующих, просвещённому переводчику Литовского Статута, воспитанному в лучшем из современных университетов. А если принять во внимание, что белое и чёрное духовенство представляло пример не одной только ревности к дому Божию; если вообразить, каким оно должно было выйти из рук старинных орудователей нашими духовными хлебами; то надобно признать, что Сопега, во глубине души своей, считал не насилием, а делом истинного благочестия, передачу церквей из рук невежественных и пьяных православников[36] в руки образованных католиков или выдержанных иезуитами в школе воздержания униатов.

Уже по одному осуждению насильственных мер в распоряжениях Кунцевича — можно заключить, как Лев Сопега гнушался всяким грубым заявлением права и силы. «Всевышний (писал он) зовет к себе кротко: приидите ко мне и т. д., но не хочет и не приемлет рабов, привлечённых насильно».