Но ждать от казаков покорности было напрасно. Реестровое войско находилось под террором выписчиков, которые ограбили уже многих казацких дук, и грозили каждому шляхтичу, мещанину и мужику не только разореньем, но и смертью. Собравшаяся за Порогами голота надеялась на помощь крымского хана, Павлюкова приятеля, и грозила «городовикам» помститься, с помощью татар, над всеми «ворогами» своими. Это пахло каждому татарскою неволею и турецкою каторгою. Реестровики ужасались одинаково и прихода жолнеров для расправы с бунтовщиками, и появления бунтовщиков, сопровождаемых Ордою.
Действительно Павлюк ухаживал за ханом, и подговаривал его к совместному походу в панские имения. Сперва хан обнадеживал его в этом, рассчитывая на казацкую помощь в борьбе с предводителем буджацких татар, Кантемиром. Но в конце 1637 года Кантемир потерял то положение в обществе турецких башей, которое делало его опасным для Инает-Гирея. Тогда Инает-Гирей заговорил с казаками другим языком. «Вы не что иное, как тело без головы» (сказал он запорожским послам). «Для таких своевольников у всех монархов ворота настежь. Ступайте на все четыре стороны, а воевать за вас я не намерен».
Этот ответ решил судьбу Павлюка. Но его неудача была для «городовиков» тайною. К ним, однакож, доходили слухи, что гетман обеих сторон Днепра находится не в блестящем положении за Порогами: что ему не на что снарядить свое войско; что голод и дороговизна бунтуют против него голоту, а между тем к нему нахлынули из Украины такие казаки, которым не на что купить себе даже татарского лука; что Павлюк отказывался сажать безоружных голышей на чайки для морских разбоев, и пытался сделать между казаками руг, с тем, чтобы неспособных к войне отослать в Украину, но голыши грозили утопить своего гетмана в Днепре и составляли против него черные рады.
Павлюк очутился в таком положении за Порогами, в каком находилась бывшая войсковая старшина среди взбунтованных им реестровиков. Полагаясь на обещания хана идти вместе с ним на разорение панских имений, он пропустил самое удобное время для морских разбоев. Осенью Черное море сделалось опасным для казацкого «гостеванья», а идти в Украину без хана Павлюк не смел. Между тем дальнейшее пребывание за Порогами угрожало ему голодом, особенно в таком случае, когда бы паны остановили подвоз так называемого б о рошна[52] из верхней Украины, не объятой еще казацким бунтом. Всё-таки зимовать на Запорожье казалось более безопасным, нежели стать лицом к лицу с той силою, которую паны успели наконец собрать против турок. Дождавшись «весняного пролетья», или «весенней воды», самого лучшего времени для «верстанья добычной дороги» по Черному морю, Павлюк надеялся добыть необходимые для своего предприятия средства, и в то же время поднять на Польшу турок, а когда паны будут заняты защитою Днестра, вторгнуться в Поднеприе и утвердить за собой титул гетмана навсегда.
Все это было известно Конецпольскому от самих же сообщников Павлюка, которые заискивали панской благосклонности на тот случай, если бунт его окажется неудачным. Зима была самое удобное время для подавления казацкого бунта, потому что казак брал не столько силою, сколько искусством зарываться в землю и забираться в недоступные для преследователей топи.
Наступить на «городовых» казаков прежде, чем они соединятся с запорожскими, Конецпольский мог и с малым войском, а когда реестровики отделятся от выписчиков, то этим самым силы казацкие уменьшатся на столько, на сколько панские увеличатся. Потом предполагалось восстановить разрушенный Сулимою Кодак, и навсегда прервать своевольное сообщение Украины с Запорожьем.
Но объявленный жолнерам поход был соединен с тем обстоятельством, которое составляло в Польше вечное препятствие к развитию государственной деятельности. Срок, на который были наняты жолнеры, оканчивался 1 декабря. Жалованье не было им выплачено и за предыдущую четверть года. Жолнеры не могли отказаться от похода, но пошли неохотно, с тем чтобы, дослужив четверти, составить zwiazek (революционную сходку) и постоять за свои права против правительства. Они готовились к бунту в виду бунтовщиков, которых должны были усмирять.
Эти чернорабочие военного ремесла питали к можновладникам ту самую зависть, что и казаки. Задолго до появления мятежного казачества, они упражнялись в мятежах, называвшихся звионзками, рокошами, конфедерациями, и само правительство учило их своевольничать, не платя им вовремя жолда. Казаков они ненавидели, как людей, оспаривавших у них права постоя на украинских пограничьях, и презирали, как людей омужичившихся; но, в массе своей, были готовы занять их место и ниспровергнуть существующий порядок вещей со всем, что было дорого и свято для нации.
Если бы не домашние панские ополчения, кадры которых составляла родовитая шляхта, то наемное, или квартяное, войско давно бы разыграло с Польшей трагедию, которую готовили ей казаки. В бунтах своих оно не останавливалось ни перед чем, разоряло и грабило костелы так точно, как и днепровские добычники, и хотя большею частью принадлежало к римской церкви, но, смешанное с иноверцами, вообще презирало ксендзов, и многие католики жолнеры по пяти и больше лет не бывали у исповеди. Редкий из них не состоял под судом и следствием за грабежи и насилия, которые они позволяли себе в виде привилегии военного быта. Все города и все королевские, панские, духовные имения сторожились их, как татар: поднимали перед ними подъемные мосты, запирали с приближением жолнерской хоругви ворота, выставляли на валах и за частоколами вооруженных людей, часто вступали с ними даже в бой, когда проигравшаяся, промотавшаяся и сердитая на все оседлое толпа требовала насильственно постоя.
Как между казаками, так и между жолнерами были трезвые, сдержанные и даже набожные предводители; но вообще ротмистры, поручики или наместники ротмистров, хорунжие и товарищи предавались грабежу во время постоев и переходов до такого безобразия, что за жолнерскою хоругвию весьма часто тянулся обоз всядой добычи, сопровождаемый забранными у мирных жителей лошадьми, коровами, волами, а красой дикой сцены жолнерской жизни были непотребные женщины, помещавшиеся даже в таких лагерях, как тот, который стоял против Османа II с опасностью потерять независимость отечества. Это-то своевольное войско, вместе с панскими ополчениями, уступавшими ему немногим, и казаками, в которых оно находило себе достойных подражателей, было главною причиною той бедности панских и королевских крестьян, которая поражала наблюдателей помещичьего, старостинского и державского быта польского. Оно же распространяло в малорусских провинциях Польши и ту ненависть к ляхам, которою пользовались для своих войсковых целей казаки, происходившие в значительной мере от промотавшихся, или же наказанных банициею да инфамиею жолнеров.