Гаморкин засмеялся.
— Знаешь ты что-то, Ильич, да не говоришь…
— Знать, может, и знаю… ну дык ето про себя берегём. Наш хутор, может, хоть и ты в ем живешь, а сухари уже сушит…
Он скрылся в темноте, а я полез под лодку. Степь накрыла ночь и только слабо шумели кавыли.
Большая мне охота записывать так-то Гаморкинскую и свою жизнь. Конечно не все, времени просто нет, и может с большими перерывами — ну, так мы на многое и не претендуем. Для себя ведь хорошо, а как другие на это посмотрят — не знаю, да и не важно. Не нравится — пускай лучше напишут, всяк в своих мыслях волен, и излагать их — тоже.
Пролетело и это лето, настала осень. У меня в привычку стало по вечерам на лавочке сидеть, либо с женой, Прасковьей Васильевной, либо одному. Сидишь, думаешь, и от дел дневных отдыхаешь. Сел так-то вот я и на этих днях. Стоял теплый осенний вечерок. Деревья еще не расстались со своим убранством и тени их, падая на землю, были черны и таинственны. А луна была не луна, а так — чудо-юдо. Яркая и белая. Будто круглое сильно освещенное окошко в небе.
Окружающая тишина располагала к возвышенным чувствам и высоким мыслям. Рядом со мной уселся подошедший Гаморкин и через минуту, будто поддаваясь ее влиянию, заговорил медленно и тихо.
— Вот, кум, живем мы с тобой на Дону. Земля наша называется — Областью Войска Донского. Помимо ее есть Америка и прочее там, тому подобное. Ну, к примеру, скажем: Аоон, Саракомыш, Валахия и Молдавия, река Вислая и много иных причудливых и далеких стран.
А мы с тобою — казаки, а наше место — Дон.
Много мы с тобой, Кондрат Евграфыч, видов видывали, много всякой всячины слыхивали, а всетаки не все пересмотрели, не все переслушали. Иной раз, дык хочется ешшо чего нибудь етакого испытать, Ермаковского, што-ли. Землю открыть, да и сказать — нате, мол, кушайте на здоровье!