— Уж так верно сказано. Не уберег значит, — баба и в сторону.
А бабы разныя есть. И заметь, раньше не любили казаки баб, как теперь. Как теперь именно. Теперь же, как пьяницы стали.
Раньше — целомудрие и бранное житие, а потом, стало-быть, по-чарке, по-чарке, да и пристрастились. До того пристрастились, индо жуть берет. Иного от бабы и не оторвешь. И песня есть такая:
„Як губам прилипну и с нею помру"…
„Пчелочкой" называется. Пчелочка там летаить вроде.
— Конечно, што-же? Сладкая ето и рискованная вещь! Нешто вроде хрукта. Скажем — вино-о-огра-ад, ананас, а то — ба-а-ба.
Как жердёла молодая, у которой и ветки гнутся, и цветы цветуть, и плоды родятся, и с которой ты вниз головой, когда она в срок войдет, сорваться можешь. И царапается, и плодами кормить, и тень тебе и благодать. Уходить, главное, от ней не хотится.
Взлезешь, скажем, на дерево, рвешь ягодки и лопаешь.
И вот есть жадные: объестся, и усей жизни у него расстройство, так и бегает до-ветру — мается.
А иной, сапожишшем ветку обломает, да и тоже — башкой в крапиву.