— Если застрянем, татары нас голыми руками возьмут, — говорил посол.
Он опасался мелей. На носу всё время стоял человек и измерял дно. Так плыли два дня. На ночь заходили в ильменя — длинные и узкие заливы между песчаными грядами. Там и останавливались, но костров жечь не решались.
Наступил третий день. К полудню протока стала шире, берега расступились, подул свежий солёный ветер, и комары сразу исчезли. Всё шире становилась водяная дорога, всё дальше уходили берега. Наконец корабль вышел на широкий простор. По мутной зеленоватой воде ходила крупная рябь, ветер гнул камыши на узких отмелях.
Первое море
— Ну, вот и море. Прорвались, Афанасий! Теперь найти своих, и всё обойдётся, — сказал дед Кашкин.
Корабль плыл уже в открытом море, но нигде не было видно ни одного паруса.
— Парус вдали! — вдруг закричал дозорный.
— Наши! — обрадовался Кашкин и размашисто перекрестился.
— Погоди, дед, радоваться: может, татары? — заметил Никитин, пристально вглядываясь в зеленоватую даль.
На всякий случай посол приказал приготовиться к бою. Но скоро увидели, что это русская ладья. Никитин и Кашкин хотели было отправиться к своим, но Асан-беку не терпелось самому узнать новости. Он послал к ладье душегубку, и скоро на корабль прибыли Юша, Артём Вязьмитин и самаркандский купец Али-Меджид.