Чёлн подошёл к берегу. Узкие, мощённые острым камнем улочки и переулки круто поднимались в гору. По ним бежали ручейки грязной воды. Вдоль улочек тянулись глинобитные дома без окон. На плоских крышах сидели люди.
Зазывания лотошников, продавцов воды и сладостей, скупщиков старья, крики ослов, вопли погонщиков верблюдов, дробный стук молотков в лавках медников, звон колокольчиков вьючных коней, скрип огромных колёс, лай облезлых бродячих собак — всё это сливалось в непрерывный гул и грохот.
Притихшие и настороженные, молча шагали русские купцы за своим проводником по грязным улочкам и маленьким круглым площадям, мимо тёмных лавочек, водоёмов, где плескались дети и утки, мимо заросших тутовыми деревьями двориков мечетей. Наконец подошли они к невысокому длинному дому.
— Караван-сарай, а по-вашему — подворье. Здесь остановился посол государя, — объяснил проводник.
И они вошли в низкие ворота.
* * *
Василий Папин, к которому Афанасий обратился с просьбой помочь ему вызволить из плена своих товарищей, не хотел вмешиваться в эти дела. Папин был человек осторожный. Не зная чужих обычаев, он боялся, как бы не уронить государево достоинство. Он не знал, кому из мурз, ханов и беков ему должно кланяться, а кому нет. А чтобы не совершить невольной ошибки, он почти не выходил из караван-сарая. Свои дела он почти закончил. Папин был доволен, что ему удалось в целости довезти дорогой государев дар — девяносто кречетов, — и теперь ждал, когда шемаханцы соберут ответные дары, чтобы тронуться в обратный путь.
И только после долгих упрашиваний Никитина он обещал при случае похлопотать перед шемаханцами за горемык, томившихся в кайтацкой неволе.
Вязьмитин тоже отказался помогать Афанасию.
— Всё-то ты чужими делами занят, — заявил он. — Вот прожил больше сорока лет, а что нажил? Всё по чужим землям, с чужим товаром мыкаешься. Неуёмный ты человек!