Сизый дым тянулся из-за невысокой глинобитной ограды — в соседнем саду жгли кизяк и сухие ветки, чтобы защитить от холода нежные инжирные[17], абрикосовые и персиковые деревья.

У фонтана на коврах сидели двое. Один был высок и худ. Борода его была слегка подкрашена хной, белая чалма бережно уложена на голове, зелёный халат из тяжёлой парчовой ткани переливал синью и серебром. Другой, невысокий, плотный, сидел с непокрытой головой. В русых волосах его и окладистой бороде поблескивали седые нити. Его туркменская папаха лежала рядом. Он был одет в тёмную русскую рубаху и шаровары. Ноги его были обуты в мягкие козловые сапоги из Дербента.

Дастархан[18] был разостлан между собеседниками. На нём — рис в глубоких чашах, вода в узких глиняных кувшинах, дыня, нарезанная ломтями, сладости на подносах.

Видимо, давно уже сидели эти два человека. Риса оставалось мало, собеседники уже принялись за сладости и сухие печенья, запивая их ледяной водой из маленьких синих чаш.

— Слава аллаху, я нашёл тебя! — промолвил высокий. — Когда шахский джигит сказал мне в Бухаре, что ты здесь бедствуешь, ни днём, ни ночью не знал я покоя. Спешил в Чапакур, спешил разыскать тебя и отблагодарить за то, что ты для меня сделал. Как расплатиться с тобой, Афанасий? Что отдать тебе — какие сокровища, какие сады?

— Что ты, Али-Меджид! Всего-то двенадцать зёрнышек… — смущённо отозвался Никитин.

— У тебя их всего было пятнадцать, а ты на меня потратил двенадцать. Мы с тобой купцы, Афанасий. Двенадцать из пятнадцати — это четыре пятых! Следовало бы и тебе отдать столько же из своего добра, да я жаден, друг дорогой, клянусь аллахом! — засмеялся он. — Отдать столько мне жалко. Это — лавки, и склады, и сады, и дома, и товары в Бухаре, и в Багдаде, и в Астрахани, и в Ширазе, и в караванах, что бредут по пустыням, и в судах, что плывут по морям…

Засмеялся Афанасий.

— А помочь тебе я хочу, — продолжал самаркандец. — Что хочешь делать, скажи? Стосковался по родине? Поезжай на Русь! Возьми денег, возьми товаров.

— На Русь мне податься нельзя, — сказал Афанасий задумчиво: — у меня там долги великие. В долгу я, как в море — ни берегов, ни дна не видно. Двенадцати зёрен не хватит, чтобы до Руси добраться, а лишнего от тебя я не хочу.