Вазир, заметив Никитина, сказал что-то погонщику. Тот остановил слона, вынул из-за пояса тоненькую дудочку. Её тонкое, пронзительное пение сразу перекрыло грохот и бренчанье, крики зевак, рёв слона и звон бубенчиков.
Тотчас же всё смолкло, всё остановилось. Наступила такая тишина, что Никитин слышал своё частое дыхание и размеренное сопение слона.
«Пришла, видно, погибель, — подумал он. — Выдаст с головой обидчику, Асат-хан разделается по-своему. А, была не была! Всё равно Асат-хан целым не выпустит!»
— Что тебе надо, чужестранец? — тихо спросил Малик-аль-Тиджар.
И тогда Никитин стал сбивчиво и торопливо рассказывать про свою обиду. Говорил он по-персидски, но от волнения примешивал в свою речь немало татарских слов, а иной раз вставлял и русские.
— Утешься, чужестранец. Если слова твои правдивы, ты получишь всё, что по праву принадлежит тебе! — сказал Малик-аль-Тиджар.
Он махнул рукой погонщику слона. Снова запела дудка, и ей ответили все барабаны, трубы и литавры. Слоны и кони двинулись дальше. Никитин молча пошёл во двор, к себе в каморку.
На следующее утро Юша прибежал к Афанасию и сказал, что два стражника требуют его.
Никитин вынул из-за пазухи кошелёк и отдал Юше.
— Уходи сейчас же со двора, — торопливо сказал он. — Броди по базару, где полюднее. Сюда не ворочайся. К ночи приходи к реке, там и жди. Коли не приду до утра — беги. Золота в пути не показывай — здесь и серебра вдоволь. Настигать будут — живым не давайся: запытают хуже смерти. Доберёшься до Чауля — плыви за море; в Ормузе ещё застанешь Али-Меджида, а он тебя на Русь доставит.