— Друг, — ответил он, — человек, который жил слишком долго для того, чтобы смущать ссорами остаток своей жизни.
— Но недостаточно долго для того, чтобы забыть проделки юности, — сказал Измаил, подымая голову над кустом, за который он спрятался, — вы привели сюда шайку этих краснокожих дьяволов и завтра получите часть их добычи.
— Что вы потеряли? — спокойно спросил Траппер.
— Восемь самых лучших кобылиц, носивших упряжь, не говоря уже о жеребце, который стоит тридцати лучших мексиканских коней. А молоко, а шерсть, откуда возьмет их теперь жена? Весь скот исчез; я думаю, что даже поросята, хоть и хромые, бегают теперь по прерии. Скажи-ка мне, чужеземец, — прибавил он, ударяя о землю прикладом ружье с шумом и яростью, которые могли бы испугать человека менее решительного, чем Траппер, — сколько из этих животных достанется на вашу долю?
— А что я буду делать с ними? Я никогда не хотел иметь лошадей, никогда даже не пользовался ими, хотя мало найдется людей, так исколесивших огромные степи Америки, как я, несмотря на слабость и старость. Лошади не нужны в скалах и лесах Йорка, я говорю о Йорке, каким он был прежде: боюсь, что теперь он уже не такой! Что касается коровьего молока и шерстяных одеял, то все это хорошо для женщин, но оно не возбуждает во мне зависти: звери, живущие на равнине, дают мне пищу и одежду. Нет, я не хочу другой одежды, кроме оленьей шкуры, и пищи более сочной, чем мясо оленя.
Явная откровенность, с которой Траппер произнес это краткое оправдание, произвела некоторое впечатление на переселенца, вышедшего из своей обычной апатии. Однако чувство досады в нем все усиливалось и должно было с минуты на минуту разразиться ужасным образом. Он слушал с видом человека, который сомневается, еще не вполне убежден, и бормотал сквозь зубы страшные угрозы, которыми за минуту до этого, собирался осыпать старика.
— Прекрасные слова, — проговорил он, наконец, — но, по-моему, слишком адвокатские для откровенного, храброго охотника.
— Я только траппер, — кротко ответил старик.
— Охотник или траппер — разница небольшая. Старик, я пришел в эту страну, потому, что закон слишком прижимал меня и потому что я не люблю соседей, которые не могут уладить мелкого спора без того, чтобы не утомлять судьи да еще двенадцати человек, но я пришел не для того, чтобы смотреть, как у меня будут отнимать имущество. Я не стану благодарить человека, который взял его у меня.
— Тот, кто забирается так далеко в прерии, должен привыкать к обычаям хозяев этой местности.