Измаил наблюдал за всем и распоряжался сам. Если какая-нибудь из повозок отставала, он немедленно подпирал ее своим могучим плечом. Таким образом он сопровождал процессию до вершины, откуда перед его сыновьями открывался прямой, ровный путь. Он указал им направление, по которому они должны были идти, наказал не останавливаться для отдыха, чтобы не потерять инерции, приобретенной с таким трудом, потом сделал знак шурину, и оба пошли назад, к лагерю.

Во все это время, около часа, Траппер, опираясь на свой карабин, оставался в стороне. Старая собака дремала у его ног. Траппер молча наблюдал за всем, и по временам улыбка разглаживала морщины на его изнуренном лице, словно солнечный луч, проникающий в старые развалины. Это был немой показатель удовольствия, которое испытывал старик при проявлении исполинской силы молодых переселенцев. Но по мере того, как повозки медленно подымались в гору, его оживленное лицо незаметно омрачалось и вскоре приобрело свойственный ему оттенок серьезности. Его внимание, казалось, удваивалось по мере того, как удалялся каждый путешественник, и взгляд теперь перенесся на маленькую палатку, стоявшую в отдалении, и на, казалось, забытую всеми повозку, на которой она была привезена сюда. Вскоре Траппер заметил, что переговоры Измаила с мрачным товарищем касались именно этой таинственной части их имущества.

Измаил и его шурин прежде всего подозрительно оглянулись, затем подошли к повозке и вдвинули ее в палатку таким же способом, каким накануне выдвинули. Затем оба исчезли за драпировками. В продолжение долгих минут ожидания старик, под влиянием затаенного желания узнать причину такой таинственности, незаметно приближался к запретному месту, так что, наконец, очутился в нескольких шагах от него. Легкое движение холста обнаруживало присутствие людей, в глубоком молчании скрывавшихся в палатке. Очевидно, для обоих то, что они делали, было привычным занятием, так как Измаилу не нужно было ни слова, ни жеста, чтобы объяснить своему зловещему товарищу, как приняться за это дело. В меньшее время, чем то, которое потребовалось, чтобы рассказать об этом, все приготовления внутри палатки были закончены, и Измаил и его шурин вышли.

Слишком занятый своими делами, чтобы замечать присутствие Траппера, Измаил стал отстегивать складки холста, прикрепленного к земле; затем он расположил их так, что они образовали вокруг повозки нечто вроде развевающейся драпировки. Дугообразный свод палатки, очевидно, вновь скрывшей свою таинственную поклажу; дрожал при самом слабом движении. В ту минуту, как Измаил кончил работу, его мрачный взгляд упал на внимательно наблюдавшего старика. Он бросил дышло повозки, которое уже поднял было с земли, собираясь занять место животного менее разумного и, может быть, менее опасного, чем он, и крикнул грубо:

— Если этот человек не враг, я согласен стать позором моей семьи, назваться индейцем и отправиться охотиться вместе с сиу.

Туча не бывает более мрачной и грозной, чем взгляд, брошенный на старика Измаилом. Он поворачивал голову из стороны в сторону, будто ища оружия, достаточно страшного, чтобы сразу покончить с обидчиком; но, вероятно, вспомнив, что советы старика могут быть еще полезны ему, сдержался настолько, что сказал, по-видимому, спокойно:

— Чужеземец, я думал, что совать нос в чужие дела годится только женщинам, живущим в городах и поселениях, и что так не поступают люди, привыкшие жить на просторе. Было бы по-дружески и по-товарищески помочь вон тем повозкам, вместо того, чтобы бродить там, где никто не нуждается в ваших услугах.

— Я могу употребить остаток сил на то, чтобы везти эту повозку, совершенно так же, как и на другое дело, — возразил Траппер.

— Что вы, принимаете нас за детей, что ли? — воскликнул Измаил со страшной, насмешливой улыбкой. Сильной рукой он потащил маленькую повозку, которая покатилась по траве так же легко, как если бы ее вез обычно запрягавшийся в нее вол.

Траппер остался на том же месте и следил глазами за удалявшейся повозкой до тех пор, пока она не достигла вершины холма и не исчезла, в свою очередь, за спуском… Потом он обернулся и посмотрел туда, где еще вчера был лагерь переселенцев. Отсутствие человеческих лиц вряд ли вызвало бы хотя самое легкое волнение в душе человека, давно привыкшего к одиночеству, если бы на месте не осталось следов, напоминавших о тех, кто был, и разрушений, произведенных ими. Он печально покачал головой, глядя на то место, где так недавно высились деревья. Теперь они лежали у его ног, лишенные листвы — бесплодные стволы, которым, уже не ожить.