— Я могу поклясться в этом! — крикнул Абирам с торжествующим видом. — Он сам показывал мне такую пулю, хвастаясь количеством оленей, убитых им такими же. Теперь вы поверите мне, Измаил, если я скажу, что этот старый негодяй — шпион краснокожих.
Роковой кусок свинца переходил из рук в руки. К несчастью для репутации старика, многие из молодых людей вспомнили, что видели у него такие пули, когда с любопытством рассматривали его смешной наряд. Кроме этой раны, Аза получил еще несколько ран, которые, казалось, служили доказательством предполагаемого преступления Траппера.
С того места, где переселенцы впервые увидели следы крови, ведшие к маленькому лесу, в который, как предполагали, удалился Аза, ища пристанища, они встретили еще несколько мест, очевидно, бывших театром борьбы. Это обстоятельство было сочтено доказательством личности убийцы, который покончил бы со своей жертвой скорее, если бы не сила молодости умирающего, страшная даже в такое время для противника, изнемогающего под бременем лет. Боязнь привлечь кого-нибудь из охотников вторичным выстрелом была сочтена достаточным объяснением, почему Траппер не зарядил снова ружья после того, как ранил противника. Оружия покойного рядом не было: убийца, должно быть, воспользовался им, как и некоторыми мелочами, которые постоянно носил Аза.
Независимо от пули, было еще одно обстоятельство, которое усиливало подозрение в преступлении, падавшее на Траппера. Идя по следам крови, переселенцы убедились, что Аза, хоть и раненный насмерть, был еще в состоянии оказать долгое, отчаянное сопротивление убийце. Измаил настаивал на этом доказательстве со странной смесью горя и радости — горя, что потерял сына, которым так дорожил, гордости — при виде смелости и силы, выказанных им до последнего вздоха.
— Он умер так, как должен был умереть мой сын! — проговорил он с торжеством, словно он находил пустое утешение в этой неестественной идее. — До последней своей минуты без всякой помощи законов он держал врага в страхе! Ну, дети, сначала надо вырыть ему могилу, а потом отправиться отыскивать его убийцу.
Молодые люди в мрачном безмолвии принялись исполнять эту грустную обязанность. Через несколько времени упорного труда они вырыли большое углубление в земле, и каждый дал для покрытия тела покойника те части своей одежды, которые были наименее необходимы ему.
Когда все приготовления были окончены, Измаил подошел к Эстер, которая, казалось, не видела ничего происходившего вокруг нее, и сказал ей, что сейчас будут хоронить покойного. Она услышала слова мужа, и, оставив руку сына, которую продолжала еще держать в своих руках, молча встала и спокойно проводила тело до последнего его жилища. Тут она села на край могилы и стала следить глазами за всеми движениями своих детей.
Когда останки Азы были покрыты достаточным количеством земли, Энох и Абнер спустились в могилу и стали изо всех сил утаптывать землю со странной смесью заботливости и равнодушия. Это предосторожность была необходима для того, чтобы кровожадные животные прерии, инстинктом привлеченные к этому месту, не могли вырыть труп. Даже хищные птицы, казалось, поняли значение церемонии и как будто каким-то таинственным образом почувствовали, что несчастная жертва будет покинута человеческим родом: они вернулись в еще большем количестве и стали кружиться над головами работавших, испуская крики и, казалось, намереваясь заставить людей отказаться от их работы.
Измаил, стоял, скрестив руки, и спокойно наблюдал за действиями сыновей. Когда все было окончено, он обнажил голову, поклонился сыновьям и поблагодарил их за труды с достоинством, которое приличествовало бы и более воспитанному человеку. Во время всей церемонии, всегда внушающей торжественные мысли, он сохранял важный, серьезный вид. Глубокая печаль лежала на невыразительных чертах его лица, но он не выказал ни малейшего признака слабости, пока не отвернулся навсегда, как он полагал, от могилы своего первенца. Тогда голос природы заговорил с могучей силой в глубине его сердца, и мускулы сурового лица ослабели. Сыновья устремили на него глаза, как бы стараясь найти объяснение необыкновенного волнения, испытываемого ими самими. Но внутренняя борьба Измаила внезапно прекратилась; он подошел к жене и, взяв ее за руку, поднял на ноги так легко, как если бы она была ребенком.
— Эстер, — сказал он вполне твердым голосом, в котором внимательный наблюдатель мог бы, однако, подметить более нежные оттенки, чем обыкновенно; — мы сделали все, что могут сделать мужчина и женщина. Мы воспитали нашего ребенка, мы сделали из него такого человека, какие редко встречаются на границах Америки, и теперь мы дали ему могилу. Идем, Эстер.