— Я думаю, что несколько знаю человеческий характер, — сказал естествоиспытатель, благоразумно отходя на несколько шагов от позиции, которую он так смело занимал до того времени, к подошве утеca, — но есть некто, кто, может быть, лучше меня знает его тайные изгибы.
— Эллен! Эллен Уэд! — крикнул Поль Говер, подходя к доктору без тревоги, которую, видимо, испытывал тот. — Я не ожидал встретить в вас врага.
— Я не буду врагом, если вы потребуете от меня того, что я могу исполнить, не совершив измены и не поступив бесчестно. Вы знаете, что дядя оставил свою семью на меня; неужели же я могу обмануть его доверие настолько, чтобы позволить самым, его жестоким врагам, может быть, убить его детей и взять то немногое, что оставили ему индейцы?
— Разве я убийца, Эллен? Неужели вот этот старик, этот офицер Соединенных Штатов, — прибавил Поль, указывая на приблизившихся к нему Траппера и Миддльтона, — заслуживают, по вашему мнению, этого названия?
— Но чего же вы требуете? — вскрикнула Эллен, в жестоком смущении ломая руки.
— Зверя, кровожадного зверя, которого прячет Измаил.
— Прелестная молодая женщина, — начал незнакомец, который, как мы видели, только недавно появился в прерии, но Траппер прервал его выразительным жестом и прошептал ему на ухо:
— Предоставьте говорить этому молодому человеку. Природа произведет свое действие на сердце молодой девушки, и мы в свое время достигнем цели.
— Надо сказать всю правду, Эллен, — приблизившись, сказал Поль, — мы раскрыли тайные, преступные козни Измаила и пришли оказать справедливость той, которую он держит в плену. Если сердце у вас таково, каким я всегда считал его, вы не только не будете ставить нам препятствий, но и сами пойдете с нами и бросите старого Измаила, его улей и пчел.
— Я дала торжественное слово…