— Обещание, данное по неведению или вырванное силой, недействительно в глазах всех моралистов! — крикнул доктор.
— Тс! Тс! — сказал Траппер, стоявший несколько поодаль. — Предоставьте все природе, предоставьте действовать молодому человеку.
— Я дала слово, — продолжала Эллен, сильно взволнованная, — что никогда не допущу, чтобы узнали, кто живет в палатке, и не помогу бежать тому, кто находится в ней. Мы обе, может быть, обязаны жизнью этому обещанию. Правда, вы открыли эту тайну, но помимо меня. И я не знаю, сумела ли бы я оправдаться в своих собственных глазах даже в том случае, если бы я оставалась нейтральной в то время, когда вы собираетесь напасть на жилище дяди таким враждебным образом!
— Я могу доказать, не опасаясь возражений, — заметил естествоиспытатель, — и опираюсь на авторитет Пейлея, Берклея и даже бессмертного Бинкершека, что договор, заключенный, когда одна из сторон — все равно, государство или отдельная личность — находится в состоянии принуждения…
— Вы только рассердите ее этими словами, — сказал осторожный Траппер. — Если же вы предоставите этому молодому человеку говорить сообразно голосу природы, он кончит тем, что приручит ее, как молодую лань. Ах! Вы похожи на меня! Вы также не знаете, сколько тайной доброты может быть скрыто в человеческой душе.
— Разве это единственное обещание, данное вами, Эллен? — спросил Поль тоном, который звучал печально и с упреком в устах обыкновенно легкомысленного и веселого охотника за пчелами. — Разве вы не давали другого? Неужели все ваши слова, обращенные к Измаилу, — мед в ваших устах, а все остальные ваши обещания — соты, из которых вынули мед.
Бледность, покрывавшая обыкновенно румяное лицо Эллен, сменилась таким ярким румянцем, что его можно было разглядеть даже на таком расстоянии. Одно мгновение девушка поколебалась, как будто сдерживая Движение досады, потом ответила с присущей ей энергией:
— Не знаю, по какому праву можно меня расспрашивать об обещаниях, касающихся только той, которая дала их, — если она действительно давала обещания, вроде тех, на которые вы намекаете. Я не стану больше разговаривать с человеком, который так много думает о себе и слушается только своих личных чувств.
— Ну. старый Траппер, слышали вы? — сказал простой, откровенный охотник за пчелами, внезапно оборачиваясь к своему старому другу. — Самое жалкое насекомое, набрав ношу, отправляется честно и прямо в свое гнездо или в улей, смотря по породе, но пути женского ума так же спутаны, как узловатые ветки дерева, и более извилисты, чем течение вод Миссисипи.
— Ну, ну, дочь моя, — сказал Траппер примирительным тоном, защищая Поля, — вспомните, что молодежь горяча и безрассудна; но обещание всегда остается обещанием и нельзя его сбрасывать и забывать, как это делают буйволы со своими рогами и копытами.