— А ребенок?
— Он чувствовал себя совсем хорошо, и диэта, как объяснили нам впоследствии доктора, ничуть не отразилась на его здоровье.
— Удалось вам потом найти родных или друзей ребенка?
— Я могу вас успокоить: в нашем лице он имел самых преданных друзей. Других же розысков мы не могли производить, — ни карты, ни буссоли[26] для этого у нас не было. По его словам, имя его было Генри… Больше я ничего ни об его семье, ни об его отечестве не знаю, кроме того, что раз он говорил по-английски и был найден нами на английском корабле, то есть основание предполагать, что он англичанин.
— А не запомнили ли вы названия судна? — спросил Корсар, слушавший рассказ с большим вниманием.
— Должен сказать, что в Африке, откуда я родом, школы очень редки, и, кроме того, я не заметил, чтобы этот корабль сохранил свое название. Впрочем, вместе с другими предметами нам досталось одно медное ведро, на котором имелись знаки в виде надписи. Потом, в свободное время, я просил Гвинею показать мне свое искусство татуировки, и он запечатлел на моей руке при помощи пороха оставшуюся на ведре надпись. Вот, ваша милость, эта надпись; посмотрите, как она хорошо сохранилась.
Фид засучил рукав и показал свою жилистую руку. На ней сохранилась голубоватая надпись, довольно четкая, хотя буквы, повидимому, были сделаны неумелой рукой неграмотного. На коже ясно виднелась надпись: «Ковчег Линн-Гавена».
— Таким образом у вас появилась возможность открыть родителей ребенка? — спросил Корсар, прочитав надпись.
— Не совсем так, ваша милость! Мы приняли ребенка к себе на «Прозерпину», и наш капитан не жалел трудов, чтобы отыскать следы корабля «Ковчег Линн-Гавена», но все усилия были напрасны. Никто не слыхал о корабле с таким названием.
— А разве ребенок не говорил вам ничего о своих родных и близких?