Кто былъ искренно радъ выздоровленію маіора, такъ это его Меритонъ. Фатишка-лакей былъ всей душой привязанъ къ своему барину.
— Вѣдь васъ ранили беззаконно, сэръ, — говорилъ онъ. — Кромѣ раны мушкетной пули, вы получили нѣсколько ранъ штыкомъ и по васъ проѣхала кавалерія. Я это знаю отъ солдата изъ Ирландскаго Королевскаго полка. Онъ лежалъ рядомъ съ вами и тоже остался живъ, и можетъ все это подтвердить. Если бы вамъ понадобилась пенсія, онъ бы все это показалъ подъ присягой. Отличный человѣкъ этотъ Теренсъ.
— Хорошо, хорошо, Меритонъ, — сказалъ, улыбаясь, Ліонель и машинально ощупалъ свое тѣло, когда Меритонъ затоворилъ о штыковыхъ ранахъ. — Только, должно быть, этотъ солдатикъ приписалъ мнѣ свои собственныя поврежденія. Немного спуталъ. Рану пулей я признаю у себя, но штыкомъ меня, кажется, никто не ударялъ, и кавалерія меня не топтала.
— Какъ же вы признаете рану пулей, когда вы и пули-то еще не видали? — возразилъ Меритопъ.- A я, сэръ, могу вамъ ее показать. Я ее спряталъ и буду беречь всю жизнь, а когда умру, велю положить съ собой въ гробъ. Она пробыла семь мѣсяцевъ у васъ въ тѣлѣ, а теперь находятся у меня въ карманѣ. И молодчвна же этотъ молодой хирургъ, который сумѣлъ ее вытащить. Вѣдь какъ трудно было: мѣшала какая-то артерія… забылъ, какъ она называется.
Говоря это, Меритонъ показалъ барину сплющенную пулю.
Ліонель протянулъ руку къ кошельку, который Меритонъ каждое утро клалъ ему на столъ и каждый вечеръ убиралъ, досталъ изъ него нѣсколько гиней и подалъ ихъ Меритону, говоря:
— Вотъ этого золота, кажется, будетъ достаточно для того, чтобы уравновѣсить эту пулю. Дѣвайте ее куда хотите, но чтобъ я больше никогда ее не видалъ.
Меритонъ хладнокровно взглянулъ на оба металла, какъ бы соображая стожмость золота, по сравненію со свинцомъ, потомъ небрежно сунулъ гинеи въ одинъ карманъ, а пулю завернулъ въ бумажку я спряталъ въ другой.
— Я вѣдь все это время былъ не въ полномъ сознаніи, пока не вынули пулю, — продолжалъ Ліонель, — и помню все лишь очень смутно съ тѣхъ поръ, какъ меня ранили на холмахъ Чарльстоуна. Мнѣ кажется, что все это время я былъ не въ полномъ разсудкѣ.
— Боже мой, сэръ! Вы иногда меня бранили, иногда хвалили, но дѣлали все какъ-то вяло, безучастно. У васъ давно не было такого хорошаго лица, какъ сегодня утромъ.