Джобъ упрямо молчалъ, но Абигаиль подняла годову и отвѣтила за сына:
— Джобъ всегда аккуратно приносилъ майору провизію, когда являлся въ городъ. Если бы даже Джобъ и способенъ былъ воровать, онъ никогда бы не сталъ воровать у майора.
— Надѣюсь, добрая женщина, надѣюсь, что такъ. Но вѣдь тутъ онъ легко могь поддаться искушенію. Въ виду голода въ городѣ это было бы даже простительно… Если онъ дѣйствительно принесъ провизію, куда слѣдовало, отчего же онъ не пришелъ ко мнѣ и не спросилъ, что съ ней дѣлать? Онъ самъ же говоритъ, что ушелъ изъ американскаго лагеря вчера утромъ.
— Нѣтъ, не утромъ, — возразилъ юродивый. — Ральфъ увелъ съ собой Джоба въ субботу вечеромъ. Онь ушедъ отъ американцевъ безъ обѣда.
— И вознаградилъ себя нашей провизіей. Это называется честность!
— Ральфъ очень торопился и не хотѣлъ даже поѣсть на дорогу. И Джоба не накормилъ. Радьфъ великій воинъ, но онъ какъ будто не знаетъ, какъ пріятно бываетъ поѣсть, когда человѣкъ голоденъ.
— Обжора! Лакомка! Жадная утроба! Онъ похитилъ нашу провизію, да еще расписываетъ, какъ онъ вкусно ее поѣлъ!
— Если вы серьезно обвиняете во всемъ этомъ моего сына, — сказала Абигаидь, — то вы, значитъ, совершенно его не знаете. Неужели вы не слыхали его голодныхъ стоновъ? Онъ сутки ничего не ѣлъ. Богъ-сердцевѣдецъ знаетъ, что я говорю правду.
— Что вы говорите, женщина? — вскричалъ Подьвартъ, съ ужасомъ вытаращивъ на нее глаза. — Какъ не ѣлъ сутки? Да что же вы за мать послѣ этого? Отчего же вы съ нимъ не подѣлилась, когда ѣли сами?
— Неужели вы думаете, что я способна оставить сына голоднымъ, когда сама сыта? Вчера, когда онъ пришелъ, я отдала ему послѣдній кусокъ хлѣба — все, что у меня было. Да и этотъ кусокъ я получила отъ одного человѣка, который бы гораздо лучше сдѣлалъ, если бы далъ мнѣ не хлѣба, а какого-нибудь яду.