— Надѣюсь, что Линкольнъ сказалъ обо мнѣ правду, — отвѣчалъ капитанъ въ очень веселомъ настроеніи. — Вѣдь только благодаря мнѣ его лошадь не попала въ руки бунтовщиковъ.
— Въ чьи руки, сэръ? — нахмурила брови Агнеса. — Какъ вы изволили назвать жителей массачусетской бухты?
— Бунто… ахъ, виноватъ: я бы долженъ былъ сказать: въ руки мѣстныхъ жителей, доведенныхъ до отчаянія… Миссъ Агнеса, если бы вы знали, сколько я выстрадалъ за нынѣшній девь — и все черезъ васъ.
— Черезъ меня? Потрудитесь объяснить.
— Не могу объяснить, миссъ Агнеса. Бываютъ чувства и дѣйствія, которыя вытекаютъ прямо изъ сердца и не поддаются никакому объясненію. Могу только сказать, что я сегодня страдалъ изъ-за васъ невыразимо, и вотъ именно это невыразимое и невозможно никакъ объяснить.
— Невыразимо… необъяснимо… Кажется, я начинаю васъ жалѣть, капитанъ Польвартъ.
— О, съ какимъ я удовольствіемъ это слышу! Какъ бы я былъ радъ, если бы вы меня дѣйствительно пожалѣли! Я такъ страдаю, такъ мучаюсь отъ вашей холодности! Одно слово состраданія — и я исцѣленъ!
— И тогда все мое состраданіе къ вамъ разомъ улетучится. Для него не будетъ больше почвы.
— Цѣлыя сутки я провелъ въ тягостномъ походѣ и все время думалъ о томъ, какъ я забуду у вашихъ ногъ всѣ труды, всѣ опасности…
— Благодарю васъ за эту честь, капитанъ Польвартъ, — сказала, вставая, Агнеса, — но въ моемъ сердцѣ,- она придожила руку къ своему сердцу, — не можетъ занять мѣсто человѣкъ, только что проливавшій кровь моихъ согражданъ и несущій имъ цѣпи рабства… Извините, сэръ, вотъ майоръ Линкольнъ. Онъ здѣсь все равно что хозяинъ. Передаю васъ ему.